РУССКО-КИТАЙСКИЕ ДОГОВОРЫ - РУ́ССКО-КИТА́ЙСКИЕ ДОГОВО́РЫ,
1) 1689, см. Нерчинский договор (см. НЕРЧИНСКИЙ ДОГОВОР).
2) 1727, см. Кяхтинский договор (см. КЯХТИНСКИЙ ДОГОВОР).
3) 1858, см. Айгунский договор (см. АЙГУНСКИЙ ДОГОВОР).
4) 1858, см. Тяньцзиньский трактат (см. ТЯНЬЦЗИНЬСКИЙ ТРАКТАТ).
5) 1860, см. Пекинский трактат (см. ПЕКИНСКИЙ ТРАКТАТ).
6) 1881, см. Петербургский договор 1881 (см. ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДОГОВОР 1881).
РУССКО-КИТАЙСКИЕ ДОГОВОРЫ -..1) 1689, см. Нерчинский договор
2)] 1727, см. Кяхтинский договор
3) 1858, см. Айгунский договор
4) 1858, см. Тяньцзиньский трактат
5) 1860, см. Пекинский трактат
6) 1881, см. Петербургский договор 1881.
Ру́сско-кита́йские догово́ры{:} - 1) 1689, см. Нерчинский договор;
2) 1727, см. Кяхтинский договор;
3) 1858, см. Айгунский договор;
4) 1858, см. Тяньцзиньский трактат;
5) 1860, см. Пекинский трактат; 6) 1881, см. Петербургский договор 1881.
РУ́ССКО-КИТА́ЙСКИЙ ПИ́ДЖИН - торг. пиджин, зародившийся во 2-й четв. 18 в. в р-не рус.-кит. границы в Забайкалье. Использовался первоначально кит. и рус. купцами в пограничных городах - рус. Кяхте и кит. Маймачине, поэтому и именовался кяхтинским или маймачинским яз. Позднее распространился вдоль торгового пути Кяхта - Урга (Улан-Батор) - Пекин и в сиб. городах.
Структура и лексика Р. К. П. довольно быстро стабилизировались, поскольку кит. власти вменяли в обязанность всем купцам, отправлявшимся в Россию, сдать экзамен по рус. яз. (точнее пиджину). С этой целью в Калгане (Чжанцзякоу) была открыта спец. школа, где при обучении использовались соотв. словари-разговорники. Лексика Р. К. П. в осн. рус. происхождения, кит. заимствований всего неск. десятков.
В 19-м, а особенно в первые десятилетия 20 в., вслед за активизацией рус.-кит. и рус.-монг. контактов динамично расширялась и база Р.-К. П. Присоединение прежде кит. терр. Приамурья и Приморья к России (1858-60), а также проникновение рус. капитала в Маньчжурию (с 1890-х гг.) привели к широкомасштабным миграциям и распростр. здесь близкого к кяхтинскому дальневост. варианта Р.-К. П. Размеры кит. общины на рус. Д. Востоке колебались, составляя в первые десятилетия 20 в. 50-100 тыс. чел.; в летнее время эта цифра за счет сезонников нередко возрастала вдвое. Рус. эмиграция в Маньчжурию увеличилась при постр., а особенно после пуска в экспл. КВЖД (Кит.-вост. ж. д., 1903). Перед рев-цией численность рус. населения здесь превышала 200 тыс. чел., а к 1923 удвоилась. Осн. центром рус. эмиграции стал Харбин, гл. транспортный узел Сев. Маньчжурии. При общении с русскими Р. К. П. использовали также аборигенные народы Приморья (нанайцы, удэгейцы, тазы, орочи) и многочисл. иммигранты-корейцы.
На терр. СССР положение резко изменилось в сер. 1930-х гг., когда значит. часть китайцев была выслана на родину, остальные же были депортированы из городов и приграничных р-нов, расселены дисперсно и быстро усвоили близкие к нормативной разновидности варианты рус. яз. В местах новых поселений русские и представители др. нац. не имели традиции общения с китайцами на пиджине.
Фонетика разл. этнолектов заметно различалась, но даже в рус. этнолекте при сохранении артикуляторной базы родного яз. фонет. облик слова отличался от нормативного рус. за счет изменения фонемного состава, эпентез, переноса ударения и т. п., ср.: часа ("час"), шыбыка ("шибко" - в знач. "очень"), зимия ("змея"), вармия ("армия"), хочу ("хотеть"), скажи ("говорить, сказать"), лошака ("лошадь").
Из граммат. особенностей следует отметить конечное положение сказуемого (в отличие от рус. и кит. яз., ср.: Иво шибака канходи хочу - "Он очень хочет работать"; "Мая вада ни давай, мая чиво гуши? "Если я не буду возить воду, то на что буду кормиться?"), препозицию всех видов определений (кончай цена - "последняя цена"; вата пинжака - "ватный пиджак"; чушка мясо - "свинина"; Валера мамака - "мать Валеры"), отсутствие грамматикализованного противопоставления по числу (при этом личные местоимения моя/наша, тибе/ваша находились в свободном варьировании), перфективный формант -ла (Либитисыка исе жинисала - "Дети все женились"; Дзяни нету-ла - "Нет денег").
Для выражения целого ряда значений имелась возможность выбора между лексикой рус. и кит. происхождения. При этом в рус. этнолекте чаще использовалась кит. лексика (Воды лянга надо, игэ воды, игэ братка - "Мне две [штуки] надо: одну мне, одну брату"), китайцы же, наоборот, предпочитали в этих случаях использовать лексику рус. происхождения.
О степени стабильности и распространении Р.-К. П. в 1930-е гг. свидетельствует возникновение на нем загадок, пословиц, даже детского фольклора. Влияние Р.-К. П. до сих пор сказывается на региональном рус. просторечии. Представители старшего поколения употребляют заимств. из Р.-К. П. слова: карабчить ("воровать"), чифанить ("есть"), питуза ("заплечный мешок"), ходя ("китаец"), ирбуль ("кореец") и т. п. В аффективной речи возможно употребление фраз типа "шибко шанго" ("очень хорошо").
В единичных случаях Р.-К. П. продолжает использоваться до сих пор.
Лит.: Черепанов С. И. Кяхтинское китайское наречие русского языка // Изв. Академии наук. Отд. рус. яз. и словесности. 1853. Т. 2; Шпринцин А. Г. О русско-китайском диалекте на Дальнем Востоке // Страны и народы Востока. М., 1968. Вып. 6; Елоева Ф. А., Перехвальская Е. В. К характеристике дальневосточного контактного языка // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности: Тез. докл. 29-й сес. Постоян. междунар. алтаист. конф. (PIAC). М., 1986. Т. 2.