Ку́пер Джеймс Фенимор (1789-1851), американский писатель. Сочетал элементы просветительства и романтизма. Исторические и приключенческие романы, развивающие традиции В. Скотта, о Войне за независимость в Северной Америке («Шпион», 1821; русский перевод 1825), об эпохе романтического фронтира, где зарождались многие национальные черты американского народа (пенталогия о Кожаном Чулке, в том числе «Последний из могикан», 1826, «Зверобой», 1841), морских путешествиях («Лоцман», 1823) со временем стали классикой детской литературы. Социально-политическая сатира (роман «Моникины», 1835) и публицистика (памфлет в форме трактата «Американский демократ», 1838).

* * *

КУПЕР Джеймс Фенимор - КУ́ПЕР Джеймс Фенимор (1789-1851), американский писатель. Сочетал элементы просветительства и романтизма. Исторические и приключенческие романы о Войне за независимость в Сев. Америке, эпохе фронтира (см. ФРОНТИР), морских путешествиях («Шпион», 1821; пенталогия о Кожаном Чулке, в т. ч. «Последний из могикан», 1826, «Зверобой», 1841; «Лоцман», 1823). Социально-политическая сатира (роман «Моникины», 1835) и публицистика (памфлетный трактат «Американский демократ», 1838).

* * *

КУ́ПЕР (Cooper) Джеймс Фенимор (15 сентября 1789, Берлингтон, штат Нью-Джерси - 14 сентября 1851, Куперстаун, шт. Нью-Йорк), американский писатель.

Первые шаги в литературе

Автор 33 романов, Фенимор Купер стал первым американским писателем, которого безоговорочно и широко признала культурная среда Старого Света, включая Россию. Бальзак (см. БАЛЬЗАК Оноре де), читая его романы, по собственному признанию, рычал от удовольствия. Теккерей (см. ТЕККЕРЕЙ Уильям Мейкпис) ставил Купера выше Вальтера Скотта (см. СКОТТ Вальтер), повторив в этом случае отзывы Лермонтова (см. ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич) и Белинского (см. БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич), который вообще уподоблял его Сервантесу (см. СЕРВАНТЕС Сааведра Мигель де) и даже Гомеру (см. ГОМЕР). Пушкин (см. ПУШКИН Александр Сергеевич) отмечал богатое поэтическое воображение Купера.

Профессиональной литературной деятельностью он занялся сравнительно поздно, уже в 30-летнем возрасте, и вообще как бы случайно. Если верить легендам, которыми неизбежно обрастает жизнь крупной личности, свой первый роман («Предосторожность», 1820) он написал на спор с женой. А до этого биография складывалась вполне рутинно. Сын разбогатевшего в годы борьбы за независимости землевладельца, сумевшего стать судьей, а затем и конгрессменом, Джеймс Фенимор Купер вырос на берегу озера Отсего, милях в ста к северо-западу от Нью-Йорка, где в ту пору проходил «фронтир (см. ФРОНТИР)» - понятие в Новом Свете не только географическое, но в большой степени социально-психологическое - между уже освоенными территориями и дикими, первозданными землями аборигенов. Таким образом, с малолетства он стал живым свидетелем драматического, а то и кровавого роста американской цивилизации, прорубавшейся все дальше на запад. Героев своих будущих книг - пионеров-скваттеров (см. СКВАТТЕРСТВО), индейцев, фермеров, становившихся в одночасье крупными плантаторами, он знал не понаслышке. В 1803 в 14-летнем возрасте Купер поступил в Йельский университет, откуда был, впрочем, исключен за какие-то дисциплинарные провинности. Затем последовала семилетняя служба на флоте - сначала торговом, затем военном. Купер и далее, уже сделав себе громкое писательское имя, не оставлял практической деятельности. В 1826-1833 годах он занимал пост американского консула в Лионе, правда, скорее номинально. Во всяком случае, в эти годы он объездил немалую часть Европы, надолго оседая, помимо Франции, в Англии, Германии, Италии, Нидерландах, Бельгии. Летом 1828 засобирался было в Россию, однако этому плану так и не суждено было осуществиться. Весь этот пестрый жизненный опыт, так или иначе, отразился в его творчестве, правда, с разной мерой художественной убедительности.

Натти Бампо

Своей всемирной славой Купер обязан не так называемой трилогии о земельной ренте («Чертов палец», 1845, «Землемер», 1845, «Краснокожие», 1846), где старые бароны, земельные аристократы, противопоставлены алчным дельцам, не скованным никакими моральными запретами, и не другой трилогии, навеянной легендами и действительностью европейского средневековья («Браво», 1831, «Гейденмауэр», 1832, «Палач», 1833), и не многочисленным морским романам («Красный корсар», 1828, «Морская волшебница», 1830, и др.), и тем более не сатирам, вроде «Мониконов» (1835), а также примыкающим к ним по проблематике двум публицистическим романам «Домой» (1838) и «Дома» (1838). Это вообще злободневная полемика на внутриамериканские темы, ответ писателя критикам, обвинившим его в недостатке патриотизма, что действительно должно было его болезненно задеть - ведь позади остался «Шпион» (1821) - явно патриотический роман из времен американской революции. «Моникинов» даже сравнивают с «Путешествиями Гулливера», но Куперу явно не хватает ни свифтовской фантазии, ни свифтовского остроумия, здесь слишком явно проступает тенденция, убивающая всякую художественность. Вообще, как ни странно, Купер более успешно противостоял своим недругам не как писатель, а просто как гражданин, который при случае и в судебные инстанции мог обратиться. Действительно, он выиграл не один процесс, защищая в суде свою честь и достоинство от неразборчивых газетных памфлетистов и даже земляков, которые постановили на собрании изъять его книги из библиотеки родного Куперстауна. Репутация Купера, классика национальной и мировой литературы, прочно держится на пенталогии о Натти Бампо - Кожаном Чулке (называют его, впрочем, по-разному - Зверобоем, Соколиным Глазом, Следопытом, Длинным Карабином). При всей скорописи автора, работа над этим произведением растянулась, хотя с большими перерывами, на семнадцать лет. На богатом историческом фоне в нем прослежена судьба человека, прокладывающего тропинки и магистрали американской цивилизации и в то же время трагически переживающего крупные моральные издержки этого пути. Как проницательно заметил в свое время Горький (см. ГОРЬКИЙ Максим), герой Купера «бессознательно служил великому делу... распространения материальной культуры в стране диких людей и - оказался неспособным жить в условиях этой культуры...».

Пенталогия

Последовательность событий в этом первом на американской почве эпосе сбита. В открывающем его романе «Пионеры» (1823) действие происходит в 1793, и Натти Бампо предстает уже клонящимся к закату жизни охотником, не понимающим языка и нравов новых времен. В следующем романе цикла «Последний из могикан» (1826) действие переносится на сорок лет назад. За ним - «Прерия» (1827), хронологически прямо примыкающая к «Пионерам». На страницах этого романа герой умирает, но в творческом воображении автора продолжает жить, и спустя много лет он возвращается к годам его молодости. В романах «Следопыт» (1840) и «Зверобой» (1841) представлена чистая пастораль, беспримесная поэзия, которую автор обнаруживает в человеческих типах, и главным образом в самом облике девственной, еще почти не тронутой топором колониста природе. Как писал Белинский, «Купера нельзя превзойти, когда он приобщает вас к красотам американской природы».

В критическом очерке «Просвещение и словесность в Америке» (1828), облеченном в форму письма вымышленному аббату Джиромачи, Купер жаловался на то, что печатник в Америке появился раньше писателя, писатель же романтик обделен летописями и темными преданиями. Сам же он и компенсировал эту недостачу. Под его пером персонажи и нравы фронтира обретают невыразимое поэтическое очарование. Разумеется, Пушкин был прав, заметив в статье «Джон Теннер», что куперовские индейцы овеяны романтическим флером, лишающим их ярко выраженных индивидуальных свойств. Но романист, кажется, и не стремился к точности портрета, предпочитая правде факта поэтическую выдумку, о чем, кстати, иронически писал впоследствии Марк Твен (см. ТВЕН Марк) в известном памфлете «Литературные грехи Фенимора Купера».

Тем не менее, обязательства перед исторической реальностью он ощущал, о чем сам говорил в предисловии к «Пионерам». Острый внутренний конфликт между высокой мечтой и реальностью, между природой, воплощающей высшую истину, и прогрессом - конфликт характерно-романтического свойства и составляет главный драматический интерес пенталогии.

С пронзительной остротой этот конфликт обнаруживает себя на страницах «Кожаного чулка», явно самой сильной вещи и в пенталогии, и во всем наследии Купера. Поставив в центр повествования один из эпизодов так называемой Семилетней войны (1757-1763) между англичанами и французами за владения в Канаде, автор ведет его стремительно, насыщает массой приключений отчасти детективного свойства, что и сделало роман любимым детским чтением для многих поколений. Но это не детская литература.

Чингачгук

Возможно, потому еще образы индейцев, в данном случае Чингачгука, одного из двух главных героев романа, получились у Купера лирически-размытыми, что важнее лиц для него были общие понятия - племя, род, история со своей мифологией, укладом жизни, языком. Именно этот мощный пласт человеческой культуры, в основе которого лежит родственная близость к природе, и уходит, о чем свидетельствует смерть сына Чингачгука Ункаса - последнего из могикан. Эта утрата катастрофична. Но не безысходна, что вообще не свойственно американскому романтизму. Купер переводит трагедию в мифологический план, а миф, собственно, не знает четкой границы между жизнью и смертью, недаром Кожаный Чулок, тоже не просто персона, но герой мифа - мифа ранней американской истории, торжественно и уверенно говорит, что юноша Ункас уходит лишь на время.

Боль писателя

Человек перед судом природы - вот внутренняя тема «Последнего из мокиган». Дотянуться до ее величия, пусть порой и недоброго, человеку не дано, но он постоянно вынужден решать эту нерешаемую задачу. Все остальное - схватки индейцев с бледнолицыми, битвы англичан с французами, красочные одежды, ритуальные танцы, засады, пещеры и т. п. - это только антураж.

Куперу было больно видеть, как корневая Америка, которую воплощает любимый его герой, уходит на глазах, подменяясь совсем другой Америкой, где бал правят спекулянты и проходимцы. Потому, наверное, и обронил как-то писатель с горечью: «Я разошелся со своей страной». Но со временем стало видно то, что не заметили современники-соотечественники, упрекавшие писателя в антипатриотических настроениях, расхождение - это форма нравственной самооценки, а тоска по ушедшему - тайная вера в продолжение, не имеющее конца.

Составить слова из слова купер джеймс фенимор

Ме́лвилл Герман (Melville) (1819-1891), американский писатель-романтик. Автобиографические морские повести, через которые проходит тема не испорченности туземцев цивилизацией («Ому», 1847). Аллегорический роман в свифтовской традиции о «плавании» как философских поисках Абсолюта («Марди», 1849). Национальная эпопея - философский роман «Моби Дик» (1851) - о трагических попытках сильной личности бросить вызов року. Психологические рассказы (сборник «Повести на веранде», 1856); религиозно-философские стихи (сборник «Тимолеон», 1891).

* * *

МЕЛВИЛЛ Герман - МЕ́ЛВИЛЛ (Melville) Герман (1819-91), американский писатель-романтик. Автобиографические морские повести, через которые проходит тема неиспорченности туземцев цивилизацией («Ому», 1847). Аллегорический роман в свифтовской традиции о «плавании» как философских поисках Абсолюта («Марди», 1849). Философский роман «Моби Дик» (1851) - о трагических попытках сильной личности бросить вызов року. Психологические рассказы (сборник «Повести на веранде», 1856); религиозно-философские стихи (сборник «Тимолеон», 1891).

* * *

МЕ́ЛВИЛЛ (Melville) Герман (1 августа 1819, Нью-Йорк - 28 сентября 1891, там же), американский писатель.

«Человек, поживший с людоедами»

Отец Мелвилла, коммерсант по ремеслу и прожектер по характеру, умер, когда будущему писателю было всего двенадцать лет. Оставленные им долги вынудили сына расстаться с мыслью об образовании. Позднее он признавался, что «в годы молодости вообще не жил духовно», все силы отнимали заботы о хлебе насущном. Палуба торговых, китобойных, военных судов, с юности ставшая для Мелвилла родным домом, заменила ему университет, преподав бесценные уроки жизни.

Матросом он побывал в самых экзотических краях, однажды, не выдержав придирок боцмана, сбежал с корабля в Полинезии и несколько недель провел пленником туземцев, о которых говорили, что они каннибалы. Об этом эпизоде рассказала его первая повесть «Тайпи» (1846), воспринятая просто как увлекательный рассказ о приключениях «человека, пожившего с людоедами», хотя за перипетиями фабулы, основанной на реальном опыте автора, стоит волновавшая многих романтиков философская проблема: можно ли, отринув сомнительные успехи цивилизации, вернуться к природе, благом или злом оказалась бы жизнь в согласии с требованиями естественности, а не с нормами общества? Эта коллизия, всегда осмысляемая в ее сложности, исключающей одноплановые решения, оставалась одной из важнейших в творчестве Мелвилла.

Непонятый художник

Философская глубина его прозы органично соединяется с фактологической достоверностью картины, насыщенной подробностями, добытыми из первых рук. Иносказание и символика, тяготение к жанру притчи, характерные для романтических произведений, сочетаются в лучших книгах Мелвилла с установкой на документ, придавая глубокое своеобразие его прозе: в ней метафизическая проблематика опирается не на умозрительные построения, а на пережитое автором за годы морских скитаний, воссозданное с безупречной точностью деталей.

Необычность предложенных Мелвиллом художественных решений не была оценена его современниками. Не встретили понимания и его упорные попытки разгадать природу добра и зла. Ранние книги Мелвилла - повести «Ому» (1847), «Редберн» (1849), «Белый бушлат» (1850) - воспринимались просто как путевые очерки, хотя все они затрагивали коренные проблемы человеческого существования. Остался непонятым и не принятым публикой роман-притча «Моби Дик, или Белый Кит» (1851), в котором философские конфликты, связанные с поисками смысла и оправдания бытия, становятся стержнем повествования, вместе с тем создающего пластичную картину китобойного промысла как неповторимо яркой жизненной среды. Этот неуспех не подорвал веры Мелвилла в собственные писательские силы, однако вынудил зарабатывать на жизнь не литературой, которой он отныне посвящал лишь немногие свободные часы, а службой на нью-йоркской таможне. Его имя было совсем забыто, и лишь в анонимном некрологе добрым словом вспомнили «исключительно одаренного автора», который обладал «могучим поэтичным воображением».

Философская проблематика

Сила этого воображения была оценена только читателями 20 века, открывшими Мелвилла наново вслед за публикацией в 1924 извлеченной из архива аллегорической повести «Билли Бадд». Как и «Моби Дик», роман «Пьер» (1855) и сборник «Рассказы на веранде» (1856), повесть поразила уникальным даром писателя проникать «в тайну, лежащую за зримой чертой», представляя мир как вечно повторяющуюся трагедию несвободы человека перед лицом жестоких законов общественной жизни и самой природы, а вместе с тем как нерасторжимое единство созидательных и разрушительных сил. Подобно капитану Ахаву, исступленно и самоотверженно преследующему Белого Кита, который для него воплощает все зло бытия, и другие герои Мелвилла наделены трагическим мироощущением, не подавляющим и не ослабляющим героического идеала, ставшего для них нравственным императивом.

Перед читателем Мелвилла проходят мучительные духовные борения личности, стремящейся противостоять вульгарному и пошлому окружению, в котором торжествуют филистерский практицизм, самоуспокоенность и самодовольство. Поиски этической правды составляют для его героев смысл жизни, но конечным итогом становится понимание, что беспримесное добро невозможно и что антигуманные побуждения таятся в самом человеке; развитие заложенных в нем возможностей и сил может оказаться пагубным для его собственной судьбы. Драма вызова сковывающему, а часто и жалкому человеческому уделу стала в произведениях Мелвилла одним из главных сюжетов, объективно сближая американского романтика с Ф. М. Достоевским. Часто этот вызов сопровождается ужасающими последствиями и для героя, и для людей, с которыми соприкасается его жизнь. Однако не ослабевает вдохновляющий персонажей Мелвилла пафос самоутверждения на путях безграничной свободы (которая самим писателем осознается как жестокая иллюзия), устремления к достижению абсолютной и безусловной справедливости не для одних себя, но для всего человечества.

«Книги, обреченные на непризнание»

Проблематика, волновавшая Мелвилла, и его художественное видение, требующее, чтобы аллегория не становилась «риторикой», но содержала «костяк действительных фактов» (так эстетику этого писателя описывает Э. Хемингуэй), слишком далеко опережали эпоху, в какую ему выпало жить. Смирившись со своей участью писателя, которому суждено «создавать книги, обреченные на непризнание», Мелвилл не отступил от собственных представлений о долге художника, обязанного осуществить «интуитивный прорыв к истине», с тем чтобы его произведения представляли собой «мгновенные, неуловимые прикосновения к самой основе бытия». По собственной характеристике, он принадлежал к писателям, которых не обманывают «поблескивающие золотом проблески на небосклоне»: им ведомо, что «за этими проблесками стоят тьма и мрак», а солнечные лучи приоткрывшейся истины «гаснут среди наплывающих грозовых туч».

Подкрепляя свои мысли примерами из У. Шекспира, Мелвилл обосновывал право настоящего писателя воссоздавать жизнь как драму и не страшиться самых неутешительных выводов относительно природы человеческих поступков. Но ему оставались близки героические усилия героев противоборствовать своему уделу, не примиряясь с обреченностью. Прямыми наследниками Мелвилла в 20 веке оказались писатели, исповедовавшие тот же идеал героики вопреки судьбе, не дающей человеку шанса одолеть свой трагический жребий: прежде всего, Хемингуэй и А. де Сент-Экзюпери.

Составить слова из слова мелвилл герман

Свифт Джонатан (Swift) (1667-1745), английский писатель, политический деятель. В памфлете «Сказка бочки» (1704) борьба католической, англиканской и пуританской церквей изображена в духе пародийного «жития». Памфлеты «Письма суконщика» (1723-24) и «Скромное предложение» (1729) осуждают угнетение ирландского народа. В романе «Путешествие Гулливера» (т. 1-2, 1726) - гротескное осмеяние общественного строя. Жёлчная сатира Свифта неотделима от гуманистического пафоса его творчества, развивавшегося в русле Просвещения. Традиции свифтовской сатиры - в ряду самых плодотворных в мировой литературе.

* * *

СВИФТ Джонатан - СВИФТ (Swift) Джонатан (1667-1745), английский писатель, политический деятель. В памфлете «Сказка бочки» (1704) борьба католической, англиканской и пуританской церквей изображена в духе пародийного «жития». Памфлеты «Письма суконщика» (1723-24) и «Скромное предложение» (1729) осуждают угнетение ирландского народа. «Путешествия Гулливера» (т. 1-2, 1726). Желчная сатира Свифта неотделима от гуманистического пафоса его творчества, развивавшегося в русле Просвещения (см. ПРОСВЕЩЕНИЕ (идейное течение)) , утверждавшего необходимость искоренения частных и общественных пороков. Традиции свифтовской сатиры - в ряду самых плодотворных в мировой литературе.

* * *

СВИФТ (Swift) Джонатан (30 ноября 1667, Дублин - 19 октября 1745, там же), английский писатель-сатирик, поэт, публицист.

Детство. В Тринити-колледже

Его дед, видный священнослужитель англиканской церкви и стойкий приверженец короля Карла I Стюарта, (см. КАРЛ I Стюарт) во время гражданских войн 1641-1648 был обездолен революционным режимом Кромвеля. (см. КРОМВЕЛЬ Оливер) Отец Свифта, женившись на бесприданнице, отправился искать счастья в полуколониальную Ирландию, где устроился судейским чиновником и умер за полгода до рождения сына. Сироту воспитывали зажиточные родственники. Их иждивением он получил приличное школьное образование и поступил в престижный Тринити-колледж Дублинского университета, где учился в 1682-1688, по собственному позднейшему признанию, довольно небрежно, то есть упоенно читал самые разнообразные книги в ущерб предписанной зубрежке риторико-теолого-философских пособий Бургерсдициуса, Кеккерманнуса и Смиглециуса. Однако, по-видимому, уже тогда он ощутил священническое призвание и твердо решил пойти по стопам деда, чему никак не противоречила его обнаружившаяся склонность к литературному сочинительству.

Первыми сочинениями двадцатидвухлетнего Свифта были по моде того времени возвышенные оды, и в них явственно сказывались неподдельная и основательная религиозность, суровое благочестие и глубокое отвращение ко всем революционным преобразованиям и новшествам, особенно в области духовной.

В усадьбе Темпла

Довершить учение помешали ирландские беспорядки 1688-1689: пришлось перебираться в Англию, и священнический сан Свифт принял лишь в 1695, а степень доктора богословия получил в Оксфорде в 1701. Но «промежуточные» в его жизни 1690-е гг. оказались определяющими для формирования его личности и писательского дара. Эти годы большей частью протекли в роскошной усадьбе Мур-Парк близ Лондона отдаленного родственника матери Свифта, отставного дипломата и царедворца, видного мыслителя и эссеиста 1660-1680-х гг. сэра Уильяма Темпла, который поначалу из милости взял нищего юношу библиотекарем, затем оценил его таланты и приблизил к себе в качестве секретаря и доверенного лица. В распоряжении Свифта - неутомимого читателя - было богатое собрание книг, особенно французских; и Рабле (см. РАБЛЕ Франсуа), Монтень (см. МОНТЕНЬ Мишель де), Ларошфуко (см. ЛАРОШФУКО Франсуа де) стали его любимейшими авторами. Оценил Свифт и своего патрона; его единственного он признавал своим наставником, правда, лишь по части здравомыслия, кругозора, взвешенности и продуманности суждений. Суждения же их могли разниться коренным образом, например, в религиозном отношении: Темпл был более или менее свободомыслящим деистом, а Свифт считал всякую религиозную пытливость порождением недомыслия или гордыни. Разница в мировоззрении и темпераменте, однако, почти не мешала им уживаться друг с другом. Десятилетие, проведенное в поместье Темпла, Свифт называл счастливейшим временем своей жизни.

Памфлет «Битва книг»

После смерти Темпла Свифту впервые пришлось полагаться лишь на себя; в его активе была выработанная при содействии старшего друга и наставника собственная жизненная и идейная позиция. Кроме того, явственно определился характер его писательского дарования: выступив на стороне Темпла в литературной полемике о сравнительных достоинствах античной и современной словесности с памфлетом «Битва книг» (1697), Свифт показал себя сокрушительным полемистом, мастером пародийного слога и убийственной иронии. Памфлет представляет собой оживленное блистательной игрой воображения язвительное обличение тогдашнего (главным образом французского) литературного модернизма и ненавистного Свифту духовного новаторства.

Сатирическая энциклопедия

В 1700 Свифт получил приход в Ирландии, но все его расчеты и ожидания были связаны с большой политикой, к которой его приобщил знаток политической жизни Темпл, и с литературной деятельностью лондонских властителей умов. На их придирчивый и взыскательный суд он собирался представить не только еще не напечатанную «Битву книг», но и своего рода сатирическую энциклопедию английской умственной жизни конца 17 века - «Сказку бочки», над которой, впрочем, еще стоило поработать и для которой требовалось подготовить почву, приобрести хоть какое-то имя и репутацию. События складывались благоприятно: тори (см. ТОРИ) одолевали вигов (см. ВИГИ в Великобритании), добившись большинства в палате общин и вовсю используя популистскую демагогию. Консервативные принципы были Свифту гораздо ближе, чем либеральные, но всякий популизм был ему глубоко подозрителен. Он встревоженно заметил, что в античные времена «таким же способом была истреблена свобода», и немедля написал трактат «Рассуждение о раздорах и разногласиях между знатью и общинами в Афинах и Риме» (1701), где строго и доходчиво проанализировал партийную свару как симптом пришествия демократической тирании, которая ничуть не лучше тирании аристократической. Трактат весьма повлиял на общественное мнение и очень способствовал победе вигов на очередных парламентских выборах; Свифт, таким образом, сделался фаворитом правящей партии, ее «золотым пером», и в 1705, наконец, счел уместным опубликовать вместе с «Битвой книг» «Сказку бочки».

Признанный мастер

Книга была всеми замечена и определила дальнейшую репутацию доктора богословия Свифта, вызывая у одних глубокое восхищение своим беспощадным и неисчерпаемым остроумием, у других (в том числе у занявшей английский престол набожной королевы Анны (см. АННА СТЮАРТ)) - ужас и гнев своим непочтительным подходом к делам религии. Ибо сюжетной основой «Сказки» служила притчеобразная побасенка о трех братьях, более или менее олицетворявших католичество, англиканство и крайний протестантизм, которые не сумели сберечь в целости и сохранности завещанные им годные на все случаи жизни кафтаны, то бишь христианское вероучение. Аллегория нарочито дурацкая, пригодная для шутовских игрищ с переодеваниями. Она составляет едва ли четверть «Сказки» и используется как иллюстрация к другим главам, в сумме с ними представляя некий английский аналог столь любимой Свифтом «Похвалы Глупости» Эразма Роттердамского (см. ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ). У Свифта воплощением всевластной Глупости является подставной «Автор» «Сказки», продажный писака, который подрядился соорудить нечто вроде программы грядущего всеобщего помешательства, призванного подменить подлинную действительность иллюзорной и отчасти утопической. Веком утопий, становящихся из мечтаний проектами общественного переустройства, был 18 век, и Свифт издевательски предвосхищает идеологию Просвещения (см. ПРОСВЕЩЕНИЕ (идейное течение)) с ее «общественным договором», социальным прожектерством и культом механистического материализма.

Современники более оценили остроумие Свифта, нежели содержательность его «Сказки». За ним было признано особого рода первенство в литературе, и он закрепил его такими примыкающими к «Сказке бочки» антиидеологическими сочинениями, как «Тритический трактат об умственных способностях» (1707) и «Возражение против отмены христианства» (1708). Салонную славу принесло ему пародийно-проповедническое «Размышление о палке от метлы» (1707), где он предостерегает «великих преобразователей мира», «исправителей зла» и «устранителей всех обид» против самонадеянного реформаторства, способного лишь осквернить мир.

Еще одну словесную маску идеолога и деятеля нового времени создал Свифт в лице ученого джентльмена-астролога Исаака Бикерстаффа, который от имени науки и во имя общественного блага упраздняет настоящее и распоряжается будущим, наглядно показывая власть пропаганды над действительностью. Были опубликованы его единственно научные «Предсказания на 1708 год»; затем эти предсказания были удостоверены с помощью печатного слова и стали неопровержимыми фактами общественной жизни. Такого рода факты позднейшие идеологи любили называть «упрямой вещью». Бикерстафф не случайно полюбился тогдашним друзьям Свифта и зачинателям европейской журналистики Дж. Аддисону (см. АДДИСОН Джозеф) и Р. Стилю. Один из первых английских журналов назывался «Тэтлер» («Болтун») и издавался от лица «мистера Исаака Бикерстаффа, эсквайра», который вскоре обрел биографию и стал пародийным персонажем английской литературы.

Политик и публицист

Вскоре Свифту предстояло самому на разные лады блистательно продемонстрировать могущество печатного слова как инструмента политики и его бессилие в качестве средства разъяснения или вразумления. Отношения с вигами вконец разладились после того, как Свифт напрямик высказал свои умеренно-охранительные взгляды в памфлете «Соображения английского церковника относительно религии и правительства» (1709). И когда правительство тори в 1710-1714 пошло навстречу требованиям церковных кругов и к тому же вознамерилось с почетом вывести Англию из затянувшейся и бессмысленной, хоть и победоносной, войны за Испанское наследство (см. ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО), Свифт сблизился и даже подружился с ведущими консерваторами. Он стал их главным публицистом, и все политические успехи консервативного правительства были достигнуты благодаря свифтовским памфлетам и руководимому им журналу «Экзаминер» (1710-1711), сформировавшему благоприятное для заключения мира общественное мнение. В связи с этим Свифт жил в 1710-1713 в Лондоне, и его каждодневные письма-отчеты в Ирландию бывшей воспитаннице Темпла Эстер Джонсон составили изданный через полвека и имевший огромный успех в качестве эпистолярного романа «Дневник для Стеллы».

Изобретательный патриот Ирландии

В 1714 умерла покровительница консерваторов королева Анна Стюарт, и лидеры тори, друзья Свифта, были обвинены в государственной измене, а его успели заблаговременно устроить настоятелем (деканом) собора св. Патрика в Дублине, так что он оказался в некой почетной ссылке, на одной из виднейших церковных должностей Ирландии. Быстро и основательно разобравшись в ирландских делах, Свифт во всеуслышание объявил Ирландию краем рабства и нищеты; рабское состояние и особенно рабскую покорность здешних обитателей он считал несовместимыми с человеческим достоинством; они уязвляли его пастырскую совесть. Уже в 1720 в памфлете «Предложение о всеобщем употреблении ирландской мануфактуры» он призвал к бойкоту всех английских «носильных вещей». Призыв его услышан не был, а памфлет (разумеется, анонимный) объявлен «возмутительным, раскольническим и опасным», и печатник был отдан под суд. Присяжные, однако, его оправдали, и Свифт это принял к сведению. Он рассудил, что эффективнее всего будет бойкотировать английские деньги, объявив их ненастоящими; и случай для этого вскоре представился. В Англии был выдан патент на чеканку мелкой медной монеты для Ирландии. Патент был прибыльный, хотя вовсе не жульнический, но исследователь пропагандистской демагогии Свифт прекрасно понимал, что доказать отсутствие мошенничества в таком щекотливом, затрагивающем все карманы на деле никак невозможно. Оставалось выбрать подходящую для агитации маску; и в феврале 1724 появилось первое письмо «М.Б., Суконщика», где «торговцы, лавочники, фермеры и все простые люди королевства Ирландии» скопом мобилизовывались на борьбу с английской медной монетой, а по сути дела с Англией. Писем в ближайшие полтора года появилось еще пять, и тон их был все возмутительнее, а призывы все грознее; для пущей их действенности Свифт не выходил из роли простолюдина. Вся Ирландия кипела; общенародное восстание должно было вот-вот разразиться, и обычно покорный ирландский парламент готов был его возглавить, а Свифт готовил для него программу. Но в решающий момент английский премьер-министр счел за благо уступить: он всего-навсего аннулировал патент, и напряжение спало. «Суконщик» победил; Свифт потерпел поражение.

Вероятно, горечь этого поражения напитала его горчайший, исполненный нестерпимого презрения к человеческому рабству памфлет «Скромное предложение» (1729), где «для блага отчизны, развития торговли и облегчения участи бедняков» выдвигается благодетельный, экономически и гастрономически разработанный проект употребления в пищу детей ирландской бедноты; именно такой способ решения ирландских социальных проблем добряк-автор считает наиболее практичным, осуществимым и отвечающим духу времени.

Главное произведение

Манифестом ирландской свободы «Письма М.Б., суконщика» не стали, но сохранились в истории английской литературы как речевой портрет англо-ирландского простолюдина начала 18 века - тем более мастерский, что декан Свифт не имел со своим персонажем ничего общего, как, впрочем, и с возникавшим из небытия героем своего главного произведения, Лемюэлем Гулливером, «сперва судовым врачом, а потом капитаном нескольких кораблей». С начала 1720-х гг. в письмах Свифта появляются упоминания о «моих Путешествиях»; в ноябре 1726 в Лондоне выходит том, содержащий «сжатое описание» первых двух из них. Второй том с описанием третьего и четвертого путешествий вышел в феврале 1727.

Описание действительных и воображаемых путешествий и сопутствующих им открытий было с начала 16 века одним из ведущих европейских литературных жанров. Используя его, Свифт помещал свое произведение в один ряд с «Утопией» Томаса Мора (см. МОР Томас), с «Гаргантюа и Пантагрюэлем» Ф. Рабле, с самой популярной и самой насыщенной религиозным содержанием книгой 17 века «Путем паломника» Джона Баньяна, а также и с опубликованным в 1719 «Робинзоном Крузо» Д. Дефо (см. ДЕФО Даниель), самым оптимистичным сочинением нового времени, по смыслу и пафосу прямо противоположным «Путешествиям Гулливера».

Сюжет их, как и в «Сказке бочки», был подставной, пародийный: Свифт в отличие от великого множества утопистов, мечтателей и выдумщиков, не открывал новые страны, а возвращал читателя к поразительной реальности его повседневного существования, заставляя взглянуть на себя и окружающий мир новыми глазами и произвести трезвую нравственную (то есть прежде всего религиозную) самооценку.

Чудовищное и нормальное

«Путешествия Гулливера» - итоговая книга Свифта, где фантастически-иносказательно преломляется его богатый жизненный и творческий опыт - так, что почти каждый эпизод повествования выглядит притчей. Этому способствует и излюбленный свифтовский прием изображения - бытовой гротеск, то есть выявление странности и чудовищности обыденной жизни и обыденного сознания. Нормальное и чудовищное постоянно меняются местами: в царствах лилипутов и великанов это достигается игрой с масштабом восприятия 12:1:12. Это соотношение размеров позволяет как нельзя более наглядно показать в первых двух частях ничтожество большой политики и грандиозность человеческого быта. Третья часть - целиком фантасмагорическая - компендиум (см. КОМПЕНДИУМ) сбывшихся мечтаний человечества, вооруженного наукой, грезившееся еще Автору «Сказки бочки» торжество умалишенного прожектерства. Это - первая в истории европейских литератур технократическая антиутопия.

Главная мысль четвертой части

Наконец, в четвертой части, в Стране лошадей появляется «естественный человек», которого через полвека восславит Руссо (см. РУССО Жан Жак) - и в своем природном состоянии, лишенный веры и благодати, он оказывается самым омерзительным из скотов, которому пристало разве что быть в рабстве у лошадей; попутно обнаруживается, что идеальное общественное устройство возможно лишь помимо человека. Проникшийся идеей такого благоустройства Лемюэль Гулливер отрекается от человечества и становится приживальщиком в конюшне. Эту немного замысловатую проповедь против смертного греха человеческой гордыни современники воспринимали как должное; но в период торжества просветительского гуманизма она вызывала множество нареканий.

«Упорный заступник мужественной свободы»

«Путешествия Гулливера» прославили Свифта на всю Европу, но до конца своих дней он оставался ирландским изгнанником, о котором тамошний наместник говорил: «Я правлю Ирландией с позволения декана Свифта». Среди его последних произведений, в основном повторяющих прежние темы и мотивы, выделяются незаконченные «Наставления слугам», на бытовом материале пародирующие «Государя» Макиавелли (см. МАКИАВЕЛЛИ Никколо), и «Серьезный и полезный проект устройства приюта для неизлечимых» (1733) - сочинение в духе «Скромного предложения». «Стихи на смерть доктора Свифта» он написал заблаговременно, в 1731; в своей эпитафии он пожелал остаться в памяти потомков «упорным заступником мужественной свободы» и поведал о «жестоком негодовании», которое «терзало его сердце». Это негодование недостаточно умерялось милосердием; но обращено оно было не против людей, а главным образом против попрания человеческой свободы. Глубоко и твердо верующий священнослужитель, поборник воинствующего здравого смысла, осененного христианской религией, Свифт противостоял идеализации человека, предвещавшей новое его закрепощение, и в особенности планам универсального общественного благоустройства, которое, как он предвидел, может привести лишь к всевластию безумия и всеобщему рабству. Пафос его жизни и творчества вполне передают слова апостола Павла (см. ПАВЕЛ (апостол)) из Послания к Ефесянам (6:12), которые Свифт любил повторять: «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».

Составить слова из слова свифт джонатан