Ива́нов Георгий Владимирович (1894-1958), русский поэт. В 1910-х гг. акмеист. В ранних стихах (сборники «Отплытие на остров Цитеру», 1912, «Сады», 1921, «Лампада», 1922) - мотивы грусти, эротики, поэтизация старины, религиозного настроения. В 1922 эмигрировал. Зрелая поэзия Иванова (сборники «Розы», 1931, «Отплытие на остров Цитеру», 1937, «1943-1958. Стихи», 1958), обретя цельность художественных форм, отразила трагическое мироощущение человека XX в., горький опыт изгнанничества. Беллетризованные мемуарные импровизации - книга «Петербургские зимы» (1928).
* * *
ИВАНОВ Георгий Владимирович - ИВА́НОВ Георгий Владимирович (1894-1958), русский поэт. В 1910-е гг. был близок к акмеизму (см. АКМЕИЗМ). В ранних стихах (сб. «Отплытие на о. Цитеру», 1912, «Сады», 1921, «Лампада», 1922) - мотивы усталости, разочарования и др., безупречное следование современным поэтическим образцам. В 1922 эмигрировал. Зрелая поэзия Иванова (сб. «Розы», 1931, «Отплытие на остров Цитеру», 1937, «1943-1958. Стихи», 1958) отмечена трагическим мироощущением человека 20 в., обостренным личным опытом изгнанничества. Беллетризованные мемуарные очерки «Петербургские зимы» (1928).
* * *
ИВА́НОВ Георгий Владимирович [29 октября (10 ноября) 1894, Студенки Ковенской губернии - 26 августа 1958, Йер-ле-Пальмье, Франция], русский поэт, прозаик, эссеист.
Предки Иванова по отцовской и материнской линии - военные и сам он сначала воспитывался в Ярославском кадетском корпусе (с августа 1905), а затем (с января 1907) во 2-м кадетском корпусе Петербурга. Но не закончил его, уйдя из последнего класса в октябре 1911 «на попечение родителей». В это время Иванов уже всецело посвятил себя поэзии. Был знаком с М. Кузминым (см. КУЗМИН Михаил Алексеевич), А. А Блоком (см. БЛОК Александр Александрович), С. М. Городецким (см. ГОРОДЕЦКИЙ Сергей Митрофанович), И. Северянином (см. СЕВЕРЯНИН Игорь). Блок на всю литературную жизнь Иванова остался его поэтическим «сверх-я», хотя школу он прошел акмеистическую (см. АКМЕИЗМ), и его мэтром в молодые годы стал Н. С. Гумилев (см. ГУМИЛЕВ Николай Степанович).
Ранний дебют
Печататься Иванов начал рано, в 1910-1911 в студенческих журналах, поддержанный в этом своем начинании поэтом из императорского дома К. Р (см. К. Р.). (Константином Романовым). Первая книга Иванова «Отплытье на о. Цитеру» «...целиком написана за школьной партой «роты его Величества», то есть в 6-7 классах корпуса. Вышла осенью 1911 тиражом 200 экземпляров. «...Через месяц после посылки этой книжки в «Аполлон» - получил звание члена Цеха поэтов, заочно мне присужденное...» (из письма В. Маркову от 7 мая 1957). Второй сборник Иванова «Горница» вышел в акмеистическом «Гиперборее» (Санкт-Петербург, 1914). Он пронизан неясной тревогой молодого человека, попавшего на «пир богов», но не уяснившего вполне, каким образом и, главное, зачем. Третий сборник Иванова «Памятник славы» (Петроград, 1915) был напечатан в издательстве суворинского журнала (см. СУВОРИН Алексей Сергеевич) «Лукоморье», в котором во время войны поэт вкусил «славки» и гонораров. Пройдя суровую школу версификаторства в первом Цехе поэтов (в него во главе с Гумилевым и Городецким входили 24-26 поэтов, в том числе все акмеисты), Иванов принялся в 1914-1915 за сочинения «в русском стиле». Как расхожую монету его пустили в оборот с начала Первой мировой войны. Никакого особенного прока ни русская культура в целом, ни сам Иванов от него не дождались.
В 1916 появился сборник Иванова «Вереск», на титуле которого значилось: «Вторая книга стихов». Вкус диктует автору две из трех вышедших книг («Горница» и «Памятник славы») считать «не имевшими места». На «Вереск» В. Ф. Ходасевич (см. ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович) написал провидческую рецензию, завершающуюся словами: «...поэтом он станет вряд ли. Разве только если случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя, несчастья. Собственно только этого и надо ему пожелать». «Добрая встряска» вскоре последовала - не для одного Иванова, а для всей русской культуры, к 1922 практически развеянной, если не погребенной.
Отстраненность поэта
Революция сначала привела Иванова к решительному отстранению от действительности ради поэзии, что некоторое время после большевистского переворота помогало сохранять эстетическую корректность. В этом отношении первый вышедший в советское время сборник Иванова «Сады» (Петроград,1921) - изящная книжечка, оформленная М. В. Добужинским (см. ДОБУЖИНСКИЙ Мстислав Валерианович) - своего рода шедевр лирического герметизма, рекордная для русской поэзии демонстрация отключенности от презренной реальности. Блок написал о поэзии Иванова, что, слушая такие стихи, «...можно вдруг заплакать - не о стихах, не об авторе их, а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем - ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем - как будто нет этих стихов, они обделены всем...». В этой проникновенной реплике не предвидено одно: и «обделенность» может стать формой существования, и даже больше того - «обделенность всем» есть одно из экзистенциальных русских переживаний. Как доказал опыт позднего Иванова, из «обделенности» извлекается пронзительная лирическая нота, «новый трепет». Осознание себя «только поэтом» - горькое осознание, и как раз в этом качестве Иванов прямо наследует Блоку («Был он только литератор модный...»). Когда становится ясно, что ничего, кроме писания стихов, в жизни нет, что высокая беспомощность составляет все ее содержание, у Иванова наступает момент просветленного отчаяния, происходит вочеловечивание его лирического «я». С изданием в Париже сборника «Розы» (1931) он превращается в «королевича» русских поэтов - по отзывам эмигрантских ценителей.
«Счастливое» бегство
После смерти Блока и гибели Гумилева всякая литературная деятельность в Петрограде потеряла для Иванова смысл. Он ищет пути на Запад. Отдав последний долг «серебряному веку» изданием «Посмертных стихов» Гумилева (Пг.,1922), поэт получает «командировку» в Берлин «для составления репертуара государственных театров» (параллельно через Латвию уезжает в Европу его вторая жена поэтесса И. В. Одоевцева (см. ОДОЕВЦЕВА Ирина Владимировна)). С 1923 и до конца дней Иванов живет с ней во Франции. Счастливое бегство оборачивается, однако, горестной темой его лирики:
Что-то сбудется, что-то не сбудется.
Перемелется все, позабудется...
Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава.
Если плещется где-то Нева.
Если к ней долетают слова
Это вам говорю из Парижа я
То, что сам понимаю едва (1949).
Любил ли он что-нибудь? Об этом затруднительно говорить, читая его ранние стихи, тронутые не любовным чувством, но преизбытком любований и легких пристрастий. Поэт блуждал среди «эстетических объектов», заметно пренебрегая «живой жизнью». Отвыкание от «живой жизни», незамечание ее - залог обжигающе резких - и поздних - откровений о мимолетных прелестях бытия. Этот романтически горький опыт в стихах Иванова укрупняет роль любого задержавшего взгляд на пустяках: ветки, муравья, брошенной на тротуар розы... Хороша в мире не стабильность, а как раз эфемерность, ускользающее мгновение:
«А что такое вдохновенье?
Так... Неожиданно, слегка
Сияющее дуновенье
Божественного ветерка».
Основные примеры собственно любовной лирики Иванова относятся не к юношеским, а к зрелым годам эмиграции, являя собой изумительные образцы элегической тонкости жанра, «косвенности» в выражении чувства к женщине и, что еще более замечательно, - к жене, Ирине Одоевцевой. Встреча с ней едва ли не единственное потрясение в жизни Иванова, оказавшееся светлым.
По справедливому мнению Г. В. Адамовича, (см. АДАМОВИЧ Георгий Викторович) эмигрантская литература сделала свое дело, оставшись литературой христианской. Тем более важна здесь оговорка, касающаяся Иванова: его христианская тема - это не тема грядущего спасения, но тема грядущей весьма близкой гибели. Не тема рая, но - ада. И сама литература стала для него местом, где, «говоря о рае, дышат адом».
«Стихи - ... Из ничего»
В «Распаде атома» (1938), книге, любимой самим Ивановым, его «поэмой в прозе», автор пишет о неизбежной границе, которой 20 век отделил современное искусство от традиции прошедших веков: художник теперь не вправе утешать зрителя вымышленной красотой и заставлять его проливать слезы над вымышленными судьбами. «Парижская нота», объявленная во Франции Адамовичем новой мерой русских стихов и извлекавшаяся из ивановской лирики par excellence предполагала возврат к первоосновам бытия. После всяческих изысков «серебряного века» жизнь в лирике Иванова эмигрантского периода предстает обескураживающе понятной. Под леденящим светом звезд, среди развала мировой жизни чувство гармонии диктует поэту необходимость дезавуировать и саму поэзию, показать ее нищету. Напоминая о боли и скрывая ее, лирика Иванова как бы оправдывает нашу грешную жизнь и грешную плоть. Именно грешную, а не просто жизнь и не просто плоть. Оправдывает не из гордыни и не по слабости, но ради того, чтобы дать почувствовать: всякой личности предначертано хоть когда-нибудь, хоть на мгновение ощутить скрытую от глаз и слуха, всегда лишь брезжущую гармонию:
«В награду за мои грехи,
Позор и торжество,
Вдруг появляются стихи
Вот так.. Из ничего».
Из этого «ничего» Иванов создал в лирике «все».
23 ноября 1963 перезахоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.