ЕВРЕЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА НА ИВРИТЕ - восходит к еврейской Библии и имеет за собой многие века непрерывного развития, вплоть до литературы современного Израиля. Основным языком еврейской литературы оставался древнееврейский (модернизированная версия известна как иврит), однако евреи пользовались и другими языками, для записи которых применялось еврейское письмо, включая арамейский, иудео-арамейский, ладино, идиш. В 18 в. появляется еврейская литература на европейских языках.

БИБЛЕЙСКИЙ ПЕРИОД

Еврейская Библия (которая не включает в себя христианский Новый Завет, написанный на древнегреческом языке) строится вокруг эпического повествования, начинающегося с Книги Бытия и завершающегося книгами Царств, о становлении еврейского народа и его связи с Богом. Библия не столько предлагает некий набор неизменных истин, сколько рассказывает об отношениях, которые разворачиваются в истории, воплотившись в концепции завета, или cоюза-договора, согласно которому Бог обещает хранить Израиль, а Израиль обязуется блюсти божественный закон. Подчеркиваются те детали (касательно времени, места или зримых явлений), которые помогают извлечь из данного сюжета должный нравственно-религиозный смысл. Некоторые библейские книги написаны только стихами (Псалтирь, Песнь Песней, Екклесиаст), но и в тех книгах Библии, что написаны прозой, нередко встречаются поэтические фрагменты и даже вполне законченные стихотворные произведения. Кульминацией библейского эпоса становится откровение на горе Синай (Исх. 19), когда народу израильскому даруется Закон. Откровение представляет собой формальное предложение и приятие завета, условия которого изложены в виде ряда божественных установлений - заповедей. Охрана Израиля Богом во всевозможных исторических превратностях поставлена в зависимость от верности этим заповедям. Закон должно исполнять не только из послушания, но потому, что хранение заповедей ведет к жизни во святости, в подражание святости Самого Бога. В отличие от наследственных священства и царства служение пророческое изображается в Библии чисто духовным призванием. Пророк избирается Богом, нередко против воли призванного, дабы доносить до народа слово Божие. Труд этот тяжкий, небезопасный и часто неблагодарный. В книгах Притчей, Екклесиаста, Иова и во многих псалмах Псалтири (или Книги Хвалений) выражаются переживания и ценности, общие для всего рода человеческого и не сводимые лишь к жизненному опыту израэлита. С такого рода литературой сопряжено понятие, по-древнееврейски называемое словом "хохма", что означает "мудрость".

РАВВИНИСТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД

Устная Тора. По завершении библейского канона и прекращении пророчеств воля Божия могла быть открыта только через толкование того откровения, которое уже было письменно зафиксировано. Возник новый класс религиозных учителей - рабби (по-русски они традиционно именуются раввинами); не будучи ни священниками, ни пророками, они учили закону и его применению к текущим обстоятельствам. Авторитет их основывался на знании Устной Торы, т.е. свода законов и толкований, открытых Моисею наряду с Записанной Торой и передававшихся от учителя к ученику. Устная Тора содержит два рода преданий: конкретные предписания нормативно-правового и юридического толка называются галаха, а притчи, сказания и легенды, обычно связанные с пассажами из Писания и иллюстрирующие определенные религиозные или моральные проблемы, известны под именами мидраш и агада.

Галаха. К концу античности авторитетные раввинистические сочинения были собраны в два свода текстов - Мишну и Талмуд. Мишна, составленная в Палестине ок. 200, представляет собой краткий свод правовых установлений, обобщающий решения Устной Торы, под шестью заголовками, или "рубриками" (седарим): сельское хозяйство, праздники, гражданское право, женщины, ритуальные очищения и жертвоприношения. Как и библейское право, Мишна не просто регистрирует закон, но и предлагает представление о некоем идеальном освященном мире. Огромный авторитет Мишны наряду с предельной лапидарностью формулировок этого свода вызвали к жизни многочисленные новые интерпретации, которые создавались на протяжении нескольких последующих веков собраниями ученых знатоков в Палестине и Вавилонии. Плоды их трудов были сведены в собрание текстов, получившее наименование Талмуд (палестинский Талмуд датируется приблизительно 500, вавилонский Талмуд оформился ок. 600). Талмуд много пространнее Мишны и содержит комментарии, составленные ради уяснения и воссоздания целей и побуждений, скрытых за лаконичными формулировками Мишны. Вавилонский Талмуд стал авторитетнейшим и общепризнанным источником мудрости для всего мирового еврейства и объектом изучения, которое продолжается до сего дня.

Мидраш/Агада. Талмуд содержит множество толкований на стихи Писания, а также проповеди, народные сказания, притчи и рассказы о жизни знаменитых раввинов. В Палестине все такие произведения были собраны в отдельные сборники, получившие название мидраш; каждый сборник истолковывал определенную книгу Библии или смысл какого-то праздника либо особой субботы. В своем творчестве авторы мидрашей исходили из троякого допущения: все разделы Писания суть Слово Божие, и потому все они взаимосвязаны; в отличие от закона, где конечное умозаключение оформляется как простое и единичное правило, мидраш не только дозволяет множественность толкований, но всячески поощряет такое разнообразие; Библия писалась кратко, и многое в ней преднамеренно затемнялось или опускалось с тем, чтобы побудить читателей Писания на обсуждение неясных мест, каковым образом и образовалась Устная Тора. К тому же мидраш помогал обосновать ссылками на Писание возникшие в более поздние времена представления о жизни будущего века, о пришествии мессии, о Богострадании и т.п.

СРЕДНИЕ ВЕКА И ВОЗРОЖДЕНИЕ

На тысячелетие, начавшееся с арабских завоеваний в 7 в., приходится период величайшего расцвета еврейской литературы. В это время продолжилось изучение Талмуда, рассматривавшееся и как самоцель, и как источник норм поведения в меняющихся условиях. В итоге появились три главных новых жанра. Исследование Талмуда, не ставившее перед собой практических целей и считавшееся высшим призванием ученого еврея, породило изощренную диалектическую методику пилпул. Новеллы (хиддушим) толковали текст Талмуда и предлагали решения традиционных вопросов. Ответами (тешувот) назывались юридические мнения выдающихся авторитетов, сформулированные ими в порядке ответов на вопросы, возникавшие по поводу обстоятельств, не имевших прецедента (общение с иноплеменниками, исполнение религиозного долга во времена гонений, споры внутри еврейской общины) и потому вызывавших недоумение у раввинов и мирян. Ответы имеют немалую ценность как источник сведений о жизни общества в определенную эпоху. По мере накопления юридических прецедентов и переселения евреев с Ближнего Востока в Восточную Европу появилось много новых юридических сборников, наиболее авторитетными считаются кодекс Ицхака Алфаси (1013-1103), Повторение Закона Моисея Маймонида (1135-1204) и Приуготовленная скрижаль Иосефа Каро (1488-1575). Еврейская философская литература возникла в ответ на притязания Аристотелева рационализма, после того как мусульмане перевели Аристотеля на арабский язык. В рационалистической традиции еврейские мыслители обнаружили представление о Боге как абсолютном разуме, подтверждавшее трансцендентность Бога еврейской Библии, но концепция Аристотеля о первовеществе (предвечной материи) входила в противоречие с библейским объяснением о творении "из ничего". Трудности возникали и из-за антропоморфизма, свойственного языку Писания. Виднейшую роль в переложении иудаизма на язык философии сыграл Маймонид, написавший по-арабски трактат Наставник колеблющихся; в 1204 Самуэль ибн Тиббон перевел этот труд на древнееврейский язык. В числе других значительных еврейских философов - Ицхак Исраэли, Саадия Гаон, Левибен Гершон, Хасдай Крескас, Симон бен Земах Дуран, Иосеф Альбо, Иуда Мессер Леон, Элия Дельмедиго, Ицхак Арама. Многие еврейские философы занимались также астрономией, логикой, грамматикой и медициной. Противоположную рационализму Маймонида тенденцию выразил в диалоге - беседе еврея с хазарским царем, желающим обратиться в иудаизм, Аль-Кузари (Книга хазара), Иегуда Галеви (ок. 1080 - ок. 1140), который ставит в центр иудейского богословия тайну откровения и подчеркивает значение биологической наследственности как основания еврейской народности. Этот диалог повлиял на таких мыслителей более позднего времени, как Шмуэль Давид Луцатто, Франц Розенцвейг и Аврахам Ицхак Кук. Библию изучали и вне связи Писания с Устной Торой и богослужебной практикой; средневековые комментаторы различали два взаимосвязанных метода истолкования: дераш и пешат. Дераш развивал проповеднические приемы раввинов и служил внедрению религиозных идей - как традиционных, так и заимствованных из новых мистических учений. Выдающимися приверженцами этого направления были Раши (Шломобен Ицхаки, 1194-1270) и Нахманид (Моше бен Нахман, 1194-1270). Методика пешат выработалась в климате рационалистических исканий в орбите ислама и стремилась к контекстуальному пониманию библейских речений. В числе представителей этого направления экзегезы (толкования неясных мест) Аврахам ибн Эзра (1089-1164), Рашбам (Шмуэль бен Меир, ок. 1080 - ок. 1174) и Иосеф Кимхи (ок. 1105 - ок. 1170). Уже к концу античной эпохи сложилась мощная раввинистическая традиция мистических умозрений (меркава), из которой в Средние века выросло направление ревностного поиска эзотерического знания, известное как Каббала (Кабала). Первое сочинение Каббалы Зохар (Книга Сияния) написал в Испании по-арамейски Моше Леонский (1250-1305), приписавший авторство ученому мудрецу по имени Шимон бар Иохай, который жил в Палестине во 2 в. Новизна трактата в том, что он изображает драму внутри самого Божества: божественная энергия в виде десяти эманаций-сфирот истекает от трансцендентного полюса к имманентному. Столетие спустя после изгнания евреев из Испании в Палестине возникла вторая волна мистического творчества. Ицхак Лурия (1534-1572) поставил в центр Каббалы учение о первичной космической катастрофе, сокрушившей сосуды с божественным светом и разметавшей светоносные осколки по миру. Мистическая молитва и соблюдение заповедей служат воссоединению искр света и восстановлению целостности, разрушенной мировым бедствием. Учение Лурии изложили на письме его ученики Хаим Витал, Моше Кордоверо, Иешаяху Горовиц. В 18-19 вв. хасиды Восточной Европы создали множество сочинений, продолживших мистическую традицию и обогативших ее народными сказаниями. Слагать стихи на древнееврейском языке начали в 6 в. в Палестине. Преимущественно новые поэтические произведения сочинялись для нужд богослужения в синагогах, для придания ему благолепия. Поэзия этого рода - пиют - создавалась в Палестине в 6-10 вв. (Яннай, Иосе бен Иосе, Элазар бен Калир, Саадия Гаон), в Испании в 10-13 вв. (Иосеф ибн Авитур, Шломо ибн Габирол, Ицхак ибн Гайят, Моше ибн Эзра, Иегуда Галеви, Аврахам ибн Эзра), в Италии и в Германии 10-13 вв. (Шломо бен Иегуда Габавли, Моше бен Калонимос, Мешуллам бен Калонимос). На пиют повлияло заимствование из арабской поэзии постоянного размера (силлабика) и стремление наполнить поэзией все новые части синагогального богослужения. В 11-12 вв. в мусульманской Испании процветала и светская поэзия: элегии, сатиры, пиршественные гимны, самовосхваления, любовные и философские ("мудрые") стихи и поэтические жалобы; эта поэзия обыгрывала библейские сюжеты и сочинялась на весьма правильном "библейском" древнееврейском языке чаще всего авторами, создававшими и религиозную поэзию (Шмуэль Ханагид, Шломо ибн Габирол, Моше ибн Эзра, Иегуда Галеви, Аврахам ибн Эзра). Среди более поздних достижений еврейской поэзии - ритмическая проза (макама) Иегуды Алхаризи (1165-1225) и сонеты Иммануэля Римского (ок. 1265-1330).

НОВОЕ И НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ

Еврейское Просвещение (Хаскала) началось в Германии в конце 18 в. усилиями Моисея Мендельсона (1729-1786) и журнала "Хамеассеф" (1783-1811), выходившего на древнееврейском языке. Очень скоро Хаскала распространилась на Галицию и такие города со значительным еврейским населением, как Вильно (Вильнюс), Одесса и Варшава. Движение надеялось интегрировать еврейское общество в западную культуру, для чего евреев призывали изучать математику, естественные науки, иностранные языки и приобретать практические профессии. Еврейская литература заимствовала европейские жанры, наполняя их еврейским содержанием. Сатирики Ицхак Эртер (1773-1838) и Иосеф Перл (1792-1851) высмеивали косность быта еврейских общин и суеверность хасидов. Миха (Михал) Иосеф Лебенсон писал романтические стихи, а Иегуда Лейб (Лев Осипович) Гордон (1831-1892), самый представительный поэт русской Хаскалы, развивал сатирическую и эпическую поэзию. В 1853 Аврахам Мапу (1808-1867) опубликовал первый роман на древнееврейском языке. Еврейский роман, особенно благодаря усилиям Шалома Якова Абрамовича (псевд. Менделе Мохер Сфорим, 1836-1917), выработался в действенное средство отображения конфликтов внутри еврейского сообщества в эпоху стремительных перемен.

Национальное Возрождение. Живучесть антисемитизма и санкционированные царским правительством погромы 1881-1882 покончили с просветительскими упованиями и усилили националистическое движение, стремившееся к возрождению древнееврейского языка как национального языка еврейского народа. Ахад-Хаам (наст. имя Ашер Гирш Гинцберг, 1856-1927) в своих статьях и литературной критике ратовал за возрождение еврейской культуры с целью учреждения некоего духовного центра еврейства в Палестине. В связи с национальным обновлением литература обращалась к внутреннему миру личности, находящейся в разладе с собой. Мордехай Зеев Фейерберг (Фойерберг, 1874-1899) исследовал стремительное крушение традиционной веры; Хаим Нахман Бялик (1873-1934) стяжал славу национального поэта своей эпохи; выдающимся прозаиком был Иосеф Хаим Бреннер (1881-1921). Наибольших успехов в исследовании внутреннего мира человека добился Ури Нисан Гнесин (1881-1913). Реакция на поглощенность душевными терзаниями мятущихся героев обозначилась в творчестве Саула Черниховского (1875-1943) и Михи Иосефа Бердичевского (1865-1921). Первая мировая война и Октябрьская революция 1917 в России крайне пагубно сказались на жизни евреев Восточной Европы. К концу 1920-х годов почти все писатели, издательства и журналы переместились в Тель-Авив и Иерусалим; Варшава и Нью-Йорк превратились во второстепенные центры мирового еврейства. Жизнь на вновь обретенной родине, быт поселенцев и старинных еврейских и арабских общин изображали Иегуда Бурла, Ицхак Шами, Давид Кимхи, Агарон Реувени, Ицхак Шенгар, Хаим Хазаз. Ури Цви Гринберг (1894-1981) и Ицхак Ламдан (1899-1954) испытали в своем поэтическом творчестве сильное влияние немецкого экспрессионизма. Поэты Авраам Шленский (1900-1973) и Натан Альтерман (1910-1970) отдали дань русскому символизму. Выдающийся писатель этой эпохи Шмуэль Иосеф Агнон (псевд.; наст. имя Чачкес, 1888-1970) удостоился Нобелевской премии по литературе (1966). Арабо-израильская война 1948-1949 выдвинула новое поколение писателей, выросших уже на новой земле и мало осведомленных о жизни евреев в Восточной Европе. Внутренний мир таких молодых людей изображает С. Йицгар в своем романе о войне Дни града Циклага. Среди романистов этого поколения Моше Шамир, Агарон Мегед, Натан Шахам. На начало 1960-х годов приходится новый подъем израильской литературы, когда фундаментальной критике подверглись коллективистские ценности поколения основателей государства. Амос Оз исследовал действие глубинных сил в душе человека, отвергающих социалистические грезы о благоустроенном обществе. Яков Шабтай описывал жизнь в Тель-Авиве; А.Б.Йегошуа аллегорически изображал попытки людей преодолевать одиночество, оборачивавшиеся враждебностью к другим; Амалия Кахана-Кармон в своей лирике исследовала переменчивость душевных состояний; Давид Шахар в романе Дворец разбитых сосудов подражал М.Прусту. Вплоть до суда над А. Эйхманом в 1961 Вторая мировая война и т.н. Катастрофа европейского еврейства (Холокост, или Шоа) оставались вне внимания израильской литературы, за исключением творчества Ури Цви Гринберга. Сдержанно и уклончиво трактовал эту тему Агарон Аппельфельд, упирая на то, что до войны евреи мало думали о своих корнях, зато теперь обрели национальную память. Последствия Холокоста нашли отражение в творчестве поэтов Дана Пагиса и Аббы Ковнера и прозаиков Иорама Каньюка и Давида Гроссмана. Сочинение и чтение стихов в израильской культуре более распространено, чем на Западе. Иегуда Амихай и Натан Зах стали писать стихи на языке, близком к разговорному. Среди значительных поэтов Далия Равиткович, Меир Визелтьер, Исраэль Эфрос, Шимон Галкин, Давид Авидан, Т.Гарми, Амир Гилбоа, Хаим Гури, Зерубавэл Гилеад, Йаир Гурвиц, Габриэль Приэл, Эстер Рааб, Равид Рокеа, Тувия Рюбнер, Пинхас Заде, Авнер Тейнин, Иона Валлах и Зелда.

ЛИТЕРАТУРА

Амусин И.Д. Рукописи Мертвого моря. М., 1960 Поэты Израиля. М., 1963 Рассказы израильских писателей. М., 1965 Искатель жемчуга: Новеллы израильских писателей. М., 1966 Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973 Беленький М.С. О мифологии и философии Библии. М., 1977 Пропасть терпения: Публицистика. Проза. Поэзия. М., 1981 Фрэзер Дж.Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985 В сердцевине морей. М., 1991 Пути ветра: Современная новелла Израиля. М., 1993 Агада: Сказания, притчи, изречения талмуда и мидрашей. М., 1993

Составить слова из слова еврейская литература на иврите

Ходасе́вич Владислав Фелицианович (1886-1939), русский поэт. С 1922 в эмиграции (Берлин, с 1925 в Париже). Трагическая напряжённость лирики (сборники «Счастливый домик», 1914, «Путём зерна», 1920, «Тяжёлая лира», 1922, цикл «Европейская ночь», 1927) вырастает из сочетания традиций русской классической поэзии, ориентации на пушкинские глубину и гармоничность с мироощущением человека XX в., переживающего его катаклизмы и отчуждённость от враждебного ему мира. В мемуарной книге «Некрополь» (1939) - литературные портреты современников в контексте истории русской литературы начала века. Биография Г. Р. Державина (1931), сборник статей «О Пушкине» (1937). Литературная критика. Переводы.

* * *

ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович - ХОДАСЕ́ВИЧ Владислав Фелицианович (1886-1939), русский поэт. С 1922 в эмиграции. В стихах (сборники «Путем зерна», 1920, «Тяжелая лира», 1922; цикл «Европейская ночь», 1927), сочетающих традицию русской классической поэзии с мироощущением человека 20 в., - трагический конфликт свободной человеческой души и враждебного ей мира, стремление преодолеть разорванность сознания в гармонии творчества. Биография Державина (1931), сборник статей «О Пушкине» (1937), книга воспоминаний «Некрополь» (1939).

* * *

ХОДАСЕ́ВИЧ Владислав Фелицианович [16 (28) мая 1886, Москва - 14 июня 1939, Париж], русский поэт, критик, мемуарист.

Семья

Отец - выходец из польской дворянской семьи, мать - дочь перешедшего из иудаизма в православие еврея - воспитывалась в польской семье ревностной католичкой; католиком крещен и Xодасевич. В детстве увлекался балетом, занятия которым вынужден был оставить из-за слабого здоровья. С 1903 жил в доме брата, известного адвоката М. Ф. Ходасевича, отца художницы Валентины Ходасевич.

Юность. В кругу символистов

В 1904 поступил на юридич. факультет Московского университета, в 1905 перешел на филологич. факультет, но курса не окончил. Тогда же посещает московский литературно-художеств. кружок, где выступают с чтением стихов и докладов В. Я. Брюсов (см. БРЮСОВ Валерий Яковлевич), А. Белый (см. БЕЛЫЙ Андрей), К. Д. Бальмонт (см. БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич), Вяч. Иванов (см. ИВАНОВ Вячеслав Иванович), - живая встреча с символистами, литературными кумирами поколения Xодасевича. Влиянием символизма, его словаря, общепоэтических клише отмечена первая книга «Молодость» (М., 1908.

В иной тональности написан «Счастливый домик» (М., 1914; переиздан в 1922 и 1923), получивший доброжелательную критику; посвящен второй жене Xодасевича с 1913 Анне Ивановне, урожд. Чулковой, сестре Г. И. Чулкова - героине стихов сборника (содержит также цикл, связанный с увлечением поэта Е. В. Муратовой, «царевной», бывшей женой П. П. Муратова (см. МУРАТОВ Павел Павлович), приятеля Xодасевича; с ней он совершил поездку в Италию в 1911). В «Счастливом домике» Xодасевич открывает мир «простых» и «малых» ценностей, «радости любви простой», домашней безмятежности, «медленной» жизни - того, что позволит ему «спокойно жить и мудро умереть». В этом сборнике, не включенном, как и «Молодость», в Собр. стих. 1927, Xодасевич впервые, порывая с выспренностью символизма, обращается к поэтике пушкинского стиха («Элегия», «К музе»).

Критические опыты. Смена привязанностей

В 1910-е он выступает и как критик, к мнению которого прислушиваются: помимо откликов на новые издания мэтров символизма, он рецензирует сборники литературной молодежи, осторожно приветствует первые книги А. Ахматовой (см. АХМАТОВА Анна Андреевна), О. Э. Мандельштама (см. МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич); выделяет, независимо от литературной ориентации, поэтические сборники 1912-13 Н. А. Клюева (см. КЛЮЕВ Николай Алексеевич), М. А. Кузмина (см. КУЗМИН Михаил Алексеевич), Игоря Северянина (см. СЕВЕРЯНИН Игорь) - «за чувство современности», впрочем, вскоре в нем разочаровывается («Русская поэзия», 1914; «Игорь Северянин и футуризм», 1914; «Обманутые надежды», 1915; «О новых стихах», 1916). Xодасевич выступает против программных заявлений акмеистов (отмечая при этом «зоркость» и «собственный облик» «Чужого неба» Н. С. Гумилева, подлинность дарования Ахматовой) и, особенно, футуристов. В полемике с ними формировались основные моменты историко-литературной концепции Xодасевича, рассредоточенной по разным работам: традиция, преемственность есть способ самого бытия культуры, механизм передачи культурных ценностей; именно литературный консерватизм обеспечивает возможность бунта против отжившего, за обновление литературных средств, не разрушая при этом культурную среду.

В середине 1910-х гг. изменяется отношение к Брюсову: в рецензии 1916 на его книгу «Семь цветов радуги» Xодасевич назовет его «самым умышленным человеком», насильственно подчинившим «идеальному образу» свою настоящую природу (см. очерк «Брюсов» в «Некрополе»). Длительные (с 1904) отношения связывают Xодасевича с Андреем Белым, он видел в нем человека, «отмеченного... несомненной гениальностью» (Собр. соч., т. 2, с. 288), в 1915 через поэта Б. А. Садовского сближается с М. О. Гершензоном (см. ГЕРШЕНЗОН Михаил Осипович), своим «учителем и другом».

Горькая утрата. Болезнь

В 1916 кончает самоубийством его близкий друг Муни (С. В. Киссин), несостоявшийся поэт, раздавленный, простой жизнью, увиденной без привычного символистского удвоения; об этом Xодасевич позднее напишет в очерке «Муни» («Некрополь»). В 1915-17 наиболее интенсивно занимается переводами: польских (3. Красиньский (см. КРАСИНЬСКИЙ Зыгмунт), А. Мицкевич (см. МИЦКЕВИЧ Адам)), еврейских (поэмы С. Черниховского, из древне-еврейской поэзии), а также армянских и финских поэтов. С переводами связаны его статьи 1934 «Бялик» (Xодасевич отмечал в нем слитность «чувства и культуры» и «чувства национального») и «Пан Тадеуш». В 1916 заболевает туберкулезом позвоночника, лето 1916 и 1917 проводит в Коктебеле, живет в доме М. А. Волошина (см. ВОЛОШИН Максимилиан Александрович).

Вера в обновление. «Путем Зерна»

Творчески воспитавшийся в атмосфере символизма, но вошедший в литературу на его излете, Xодасевич вместе с М. И. Цветаевой (см. ЦВЕТАЕВА Марина Ивановна), как он писал в автобиографич. очерке «Младенчество» (1933), «выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не примкнули, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть» («Колеблемый треножник», с. 255). Вышедшая в 1920 книга «Путем Зерна» посвящена памяти С. Киссина), собранная в основном в 1918 (переиздана: Пг., 1922) - свидетельство литературной самостоятельности и литературной обособленности Xодасевича. Начиная с этого сборника, главной темой его поэзии станет преодоление дисгармонии, по существу неустранимой. Он вводит в поэзию прозу жизни - не снижающе-выразительные детали, а жизненный поток, настигающий и захлестывающий поэта, рождающий в нем вместе с постоянными мыслями о смерти чувство «горького предсмертья». Призыв к преображению этого потока, в одних стихах заведомо утопичен («Смоленский рынок»), в других «чудо преображения» удается поэту («Полдень»), но оказывается кратким и временным выпадением из «этой жизни»; в «Эпизоде» оно достигается через почти мистическое отделение души от телесной оболочки. «Путем Зерна» включает стихи, написанные в революционные 1917-1918: революцию, февральскую и октябрьскую, Xодасевич воспринял как возможность обновления народной и творческой жизни, он верил в ее гуманность и антимещанский пафос, именно этот подтекст определил эпичность тона (при внутренней напряженности) описания картин разрухи в «страдающей, растерзанной и падшей» Москве («2-го ноября», «Дом», «Старуха»).

Поиски места в новой России

После революции Xодасевич пытается вписаться в новую жизнь, читает лекции о Пушкине в литературной студии при московском Пролеткульте (см. ПРОЛЕТКУЛЬТ) (прозаический диалог «Безглавый Пушкин», 1917, - о важности просветительства), работает в театральном отделе Наркомпросса, в горьковском издательстве «Всемирная литература», «Книжной Палате». О голодной, почти без средств к существованию московской жизни послереволюционных лет, осложняющейся длительными болезнями (Xодасевич страдал фурункулезом), но литературно насыщенной, он не без юмора расскажет в мемуарных очерках сер. 1920-30-х гг.: «Белый коридор», «Пролеткульт», «Книжная Палата» и др.

В конце 1920 года Xодасевич переезжает в Петербург, живет в «Доме искусств» (очерк «Диск», 1937), пишет стихи для «Тяжелой лиры». Выступает (вместе с А. А. Блоком (см. БЛОК Александр Александрович)) на чествовании Пушкина и И. Ф. Анненского (см. АННЕНСКИЙ Иннокентий Федорович)с докладами: «Колеблемый треножник» (1921) и «Об Анненском» (1922), одном из лучших литературно-критических эссе Ходасевича, посвященном всепоглощающей в поэзии Анненского теме смерти: он упрекает поэта в неспособности к религиозному перерождению. К этому времени Xодасевич уже написал о Пушкине статьи «Петербургские повести Пушкина» (1915) и «О «Гавриилиаде»» (1918); вместе с «Колеблемым треножником», эссеистскими статьями «Графиня Е. П. Ростопчина (см. РОСТОПЧИНА Евдокия Петровна)» (1908) и «Державин» (1916) они составят сб. «Статьи о рус. поэзии» (Пг., 1922).

Венок Пушкину

Пушкинский мир и биография поэта всегда будут притягивать Xодасевича: в кн. «Поэтическое хозяйство Пушкина» (Л., 1924; издана «в искаженном виде» «без участия автора»; переработанное издание: «О Пушкине», Берлин, 1937), обращаясь к самым разнородным сторонам его творчества - самоповторениям, излюбленным звукам, рифмам «кощунствам» - он старается уловить в них скрытый биографический подтекст, разгадать способ претворения в поэтический сюжет биографического сырья и самую тайну личности Пушкина, «чудотворного гения» России. Xодасевич находился в постоянном духовном общении с Пушкиным, творчески от него удаленном.

Эмиграция. В кругу А. М. Горького

В июне 1922 Ходасевич вместе с Н. Н. Берберовой (см. БЕРБЕРОВА Нина Николаевна), ставшей его женой, покидает Россию, живет в Берлине, сотрудничает в берлинских газетах и журналах; в 1923 происходит разрыв с А. Белым, в отместку давшим язвительный, в сущности пародический, портрет Xодасевича в своей кн. «Между двух революций» (М., 1990, с. 221-224); в 1923-25 помогает А. М. Горькому (см. ГОРЬКИЙ Максим) редактировать журнал «Беседа», живет у него с Берберовой в Сорренто (октябрь 1924 - апрель 1925), позднее Xодасевич посвятит ему несколько очерков. В 1925 переезжает в Париж, где остается до конца жизни.

Сквозь толщу жизни

Еще в 1922 вышла «Тяжелая лира» (М.-Пг.; берлинское уточненное издание - 1923), исполненная нового трагизма. Как и в «Путем Зерна», преодоление, прорыв - главные ценностные императивы Xодасевича («Перешагни, перескочи, / Перелети, пере- что хочешь»), но узаконивается их срыв, их возвращение в вещественную реальность: «Бог знает, что себе бормочешь, / Ища пенсне или ключи». Душа и биографическое я поэта расслаиваются, они принадлежат разным мирам и когда первая устремляется в иные миры, я остается по сию сторону - «кричать и биться в мире вашем» («Из дневника»). Вечная коллизия противостояния поэта и мира у Xодасевича приобретает форму физической несовместимости; каждый звук действительности, «тихого ада» поэта, терзает, оглушает и уязвляет его.

О России

Особое место в книге и в поэзии Xодасевича занимает стих. «Не матерью, но тульскою крестьянкой... я выкормлен», посвященной кормилице поэта, благодарность которой перерастает в манифест литературного самоопределения Xодасевича; приверженность рус. языку и культуре дает «мучительное право» «любить и проклинать» Россию.

«Европейская ночь»

Жизнь в эмиграции сопровождается постоянным безденежьем и изнурительным литературным трудом, сложными отношениями с литераторами-эмигрантами, сначала из-за близости к Горькому. Xодасевич много печатается в журнале «Современные записки», газете «Возрождение», где с 1927 ведет отдел литературной летописи. В эмиграции у Xодасевича складывается репутация придирчивого критика и неуживчивого человека, желчного и ядовитого скептика. В 1927 выходит «Собрание стихов» (Париж), включающее последнюю небольшую книгу «Европейская ночь», с поразительным стихотворением «Перед зеркалом» («Я, я, я. Что за дикое слово! / Неужели вон тот - это я?», 1924). Естественная смена образов - чистого ребенка, пылкого юноши и сегодняшнего, «желчно-серого, полуседого / И всезнающего, как змея» - для Xодасевича следствие трагической расколотости и ничем не компенсируемой душевной растраты; тоска о цельности звучит в этом стихотворении как нигде в его поэзии. В целом же стихи «Европейской ночи» окрашены в мрачные тона, в них господствует даже не проза, а низ и подполье жизни («Под землей»). Он пытается проникнуть в «чужую жизнь», жизнь «маленького человека» Европы, но глухая стена непонимания, символизирующего не социальную, а общую бессмысленность жизни отторгает поэта.

После 1928 года Xодасевич почти не пишет стихов, на них, как и на других «гордых замыслах» (в т. ч. на биографии Пушкина, которую так и не написал), он ставит «крест»: «теперь у меня нет ничего» - пишет он в августе 1932 Берберовой, ушедшей от него в том же году; в 1933 женится на О. Б. Марголиной.

Чуткий камертон

Xодасевич становится одним из ведущих критиков эмиграции, откликается на все значимые публикации за рубежом и в Советской России, в т. ч. книги Г. В. Иванова (см. ИВАНОВ Георгий Владимирович), М. А. Алданова (см. АЛДАНОВ Марк Александрович), И. А. Бунина (см. БУНИН Иван Алексеевич), В. В. Набокова (см. НАБОКОВ Владимир Владимирович), З. Н. Гиппиус (см. ГИППИУС Зинаида Николаевна), М. М. Зощенко (см. ЗОЩЕНКО Михаил Михайлович), М. А. Булгакова (см. БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич), ведет полемику с Адамовичем, стремится привить молодым поэтам эмиграции уроки классического мастерства. В ст. «Кровавая пища» (1932) историю русской литературы рассматривает как «историю уничтожения русских писателей», приходя к парадоксальному выводу: писателей уничтожают в России, как побивают камнями пророков и таким образом воскрешают к грядущей жизни. В статье «Литература в изгнании» (1933) анализирует все драматические аспекты бытования эмигрантской литературы, констатирует кризис поэзии в одноименной статье (1934), связывая его с «отсутствием мировоззрения» и общим кризисом европейской культуры (см. также рецензию на кн. Вейдле (см. ВЕЙДЛЕ Владимир Васильевич) «Умирание искусства», 1938).

Творческое завещание

Последний период творчества завершился выходом двух прозаических книг - яркой художественной биографии «Державин» (Париж, 1931), написанной языком пушкинской прозы, с использованием языкового колорита эпохи, и мемуарной прозы «Некрополь» (Брюссель, 1939), составленной из очерков 1925-37, публикуемых, как и главы «Державина», в периодике. И Державин (от прозаизмов которого, как и от «страшных стихов» Е. А. Баратынского и Ф. И. Тютчева вел свою генеалогию Xодасевич), показанный через грубый быт своего времени, и герои «Некрополя», от А. Белого и А. А. Блока до Горького, увидены не помимо, но сквозь малые житейские правды, в «полноте понимания». Xодасевич обратился к мировоззренческим истокам символизма, выводящим его за пределы литературной школы и направления. Внеэстетический, по существу, замах символизма безгранично расширить творчество, жить по критериям искусства, сплавить жизнь и творчество - определил «правду» символизма (прежде всего неотделимость творчества от судьбы) и его пороки: этически не ограниченный культ личности, искусственная напряженность, погоня за переживаниями (материалом творчества), экзотическими эмоциями, разрушительными для неокрепших душ («Конец Ренаты» - очерк о Н.Н. Петровской, «Муни»). Разрыв с классической традицией, по Ходасевичу, наступает в постсимволистскую, а не символистскую эпоху (Бочаров, Сюжеты..., с. 439-440), отсюда пристрастные оценки акмеистов и Гумилева. Несмотря на верность многим заветам символизма, Ходасевич-поэт, с его «душевной раздетостью» и обновлением поэтики, принадлежит постсимволистскому периоду русской поэзии.

Составить слова из слова ходасевич владислав фелицианович