Леко́мцев Юрий Константинович (1929-1984), языковед, доктор филологических наук. Работал в Институте востоковедения АН СССР. Труды по проблемам структурной лингвистики (главным образом теория метаязыка) и семиотики (вербальные и визуальные системы), индологии (языки мунда) и языков Юго-Восточной Азии.

Леко́мцев Юрий Константинович (1929—1984), языковед, доктор филологических наук (1978). Сотрудник Института востоковедения АН СССР. Труды по проблемам структурной лингвистики (главным образом теория метаязыка) и семиотики (вербальные и визуальные системы), индологии (языки мунда) и языков Юго-Восточной Азии.

Составить слова из слова лекомцев юрий константинович

Индоло́гия -

комплекс историко-филологических дисциплин, изучающих, прежде всего

по письменным памятникам, культурную историю народов Южной Азии. Ныне

термин «индология» используется и во всеобъемлющем страноведческом

смысле. Лингвистическая индология включает собственно индийское (индоарийское) языкознание, изучение

дравидийских языков (дравидских) и мунда языков. С индологией смыкается тибето-бирманистика, изучающая языки, захватывающие

северную и восточную периферию названного региона, но в большей своей

части распространённые за его пределами.

Изучение языка зародилось в Индии в древности на основе правил

рецитации Вед (см. Индийская

языковедческая традиция). Первое из сохранившихся индоарийских

грамматических сочинений - «Аштадхйайи» Панини (5-4 вв. до н. э.),

представляющее собой полное нормативное описание санскрита, предполагает существование длительной

предшествующей традиции. Среди последующих грамматистов, представляющих

различные школы, выделяется Патанджали (2 в. до н. э.). Основы

сравнительного изучения индоарийских языков заложил Вараручи (3 в. до

н. э.?), проводивший в своей грамматике «Пракритапракаша» идею развития

пракритов из санскрита. Поздние среднеиндийские

языки - апабхранша - получили наряду с санскритом и пракритами некоторое

освещение в трудах Хемачандры (11 в.). Значительных успехов достигла

древнеиндийская лексикография. Среди словарей,

классифицирующих санскритскую лексику по

смысловым группам, выделяется «Амаракоша» Амарасинхи (середина 1‑го

тыс.).

Древнейшую лингвистическую традицию среди дравидийских языков имеет

тамильский. Её открывает грамматика

«Толхаппиям» (около 5 в.), сопровождающаяся рядом позднейших

комментариев: среди более поздних выделяется «Наннул» Паванади

(14 в.). Первая грамматика телугу -

«Шабдачинтамани» Наннаи Бхатты относится к 11 в. Древнейшие грамматики

каннада - «Карнатака бхашабхушана» Нагавармы

(12 в., на санскрите) и «Шабдаманидарпана» Кешираджи (13 в., на

каннада), малаяльского - «Лилатилакам» (14 в.,

на санскрите). Языки мунда собственной традиции изучения не имеют.

Изучение языков Индии европейцами началось в 17-18 вв. и до середины

19 в. носило преимущественно прикладной характер: миссионеры и

чиновники колониальных компаний создавали пособия для изучения живых

языков. В конце 18 - начале 19 вв. благодаря трудам У. Джоунза и

Г. Т. Колбрука (Великобритания) состоялось знакомство европейцев с

санскритом, что послужило толчком к возникновению в Европе

теоретического языкознания на базе сравнительно-исторического метода. Работы Ф. Боппа

повели к тому, что санскрит стал важнейшим объектом изучения на кафедрах

сравнительного языкознания, появившихся сначала в Германии, а затем в

крупнейших университетах других стран Европы (включая Россию) и США. Для

19 в. характерно в первую очередь описание фонетики и грамматики санскрита, что нашло

отражение в трудах Т. Бенфея, Б. Дельбрюка (Германия), И. Г. Бюлера

(Австрия), О. Бётлингка (Россия), М. Мюллера (Великобритания),

У. Д. Уитни (США), И. Шпейера (Нидерланды) и других. Обобщением

достижений в этой области явилась капитальная грамматика Я. Ваккернагеля

(Швейцария), первый том которой вышел в 1896 (завершена А. Дебруннером и

Л. Рену в 1957). Основы изучения ведийского

(ведического) языка заложили Г. Грассман, К. Ф. Гельднер (Германия),

А. Макдонелл (Великобритания) и другие. Значительное внимание уделялось

изучению трудов древнеиндийских языковедов. Вершиной санскритской

лексикографии явились составленные Бётлингком и В. Р. фон Ротом так

называемые Петербургские санскритско-немецкие словари - «полный»

(1855-75) и «краткий» (1879-89).

Из среднеиндийских языков первым привлек внимание европейцев пали, основоположниками изучения которого

явились К. Лассен и Э. Бюрнуф. Русская грамматика пали (1872)

И. П. Минаева была сразу же переведена на английский и французский

языки. Р. Чайлдерс составил пали-английский словарь (1875). Среди

исследований пракритов выделяются работы Э. Б. Кауэлла (Великобритания),

А. Ф. Р. Хёрнле, Г. Г. Якоби (Германия), Э. Сенара (Франция). Первую

сравнительную грамматику пракритов, опиравшуюся на труды индийских

грамматиков, издал в 1900 Р. Пишель (Германия).

В 70‑е гг. происходит качественный поворот в новоиндийском

языкознании. Создаются сравнительные грамматики живых индоарийских

языков, авторами которых были Р. Г. Бхандаркар (1877), один из

основоположников индийского востоковедения, и работавшие в Индии

Дж. Бимс (1872-79) и Хёрнле (1880). Тогда же появились обстоятельные, с

широким привлечением сравнительного и исторического материала описания

конкретных языков - синдхи (Э. Трумп,

1872) и хинди (С. Х. Келлогг, 1875), а

также словари, охватывающие разнородную, в т. ч. и диалектную, лексику и указывающие её этимологию. Как отрасль индоарийского языкознания

развивается цыганистика (А. Ф. Потт, Ф. Миклошич

и другие). В конце 19 в. начинается изучение дардских языков, сведения о которых раньше давались

попутно в разного рода общих работах.

Ещё в 1856 Р. Колдуэлл издал сравнительную грамматику дравидийских

языков, впервые убедительно показав их генетическую обособленность от

индоарийских. В тот же период появились грамматики и словари всех

четырёх литературных дравидийских языков, а

также отдельных бесписьменных (например, малто).

Наступление 20 в. знаменовалось прогрессом во всех направлениях.

Особенно характерно расширение и углубление интереса самих индийцев к

национальной культурной традиции (в т. ч. лингвистической) и к родным

языкам, на которых были созданы нормативные грамматики (маратхи - М. К. Дамле, хинди - К. Гуру, гуджарати - К. П. Триведи и другие) и

большие толковые словари.

Изучение древнеиндийского языка развивалось в

плане всё более глубокого исследования как конкретных явлений его строя,

так и определённых этапов развития. Были созданы многочисленные

монографии и широкие системные описания языков: труды Г. Гхоша (Индия),

В. Пизани (Италия), Г. Ортеля, П. Тиме (Германия), Рену (Франция),

Т. Барроу (Великобритания), Я. Гонды, Ф. Б. Я. Кёйпера (Нидерланды) и

других. Пристальное внимание уделялось предыстории индоарийских

языков; исследовались как общие проблемы индоевропеистики, поставленные

открытием древних индоевропейских языков Передней Азии (работы

Э. Стёртеванта, Пизани и других), так и вопросы влияния на индоарийские

языки неарийского субстрата в Индии (С. Леви,

Ж. Пржилуски, Ж. Блок, Барроу, Кёйпер). Одной из итоговых работ является

этимологический словарь древнеиндийского языка М. Майрхофера

(Австрия). В Пуне составляется капитальный словарь санскрита,

основанный на исторических принципах (А. М. Гхатаге и другие).

В изучении пракритов, как и вообще истории индоарийских языков,

серьёзную роль сыграло исследование эпиграфических и ранних

рукописных памятников (работы Блока, Э. Хульча, Дж. Брафа и других).

Были созданы описания «буддийского гибридного санскрита» (Ф. Эджертон,

США) и пракрита из Ния. В 40‑х гг. индийскими учёными опубликованы

обобщающие труды, посвящённые сравнительной грамматике и историческому

синтаксису среднеиндийских языков (С. Сен), языку пракритских надписей

(М. Мехендале) и апабхранша (Г. Тагаре). Продолжалось исследование пали

(В. Гайгер, Г. Людерс и другие); составляется «Critical

Pāli dictionary» (К. Р. Норман и другие).

Издание в 1903-28 Дж. А. Грирсоном при участии С. Конова «Описания

языков Индии», охватившего 179 языков и 544 диалекта, стимулировало, с

одной стороны, дальнейшие полевые работы, а с другой - теоретическое

осмысление доступных материалов. На новый качественный уровень вышли

фонетические описания (Т. Г. Бейли, С. К. Чаттерджи, Дж. Р. Фёрс).

Капитальные труды Блока (1920, Франция) и Чаттерджи (1926, Индия),

посвящённые истории маратхи и бенгальского,

открыли серию исторических описаний других новоиндоарийских языков

(Дх. Варма, Б. Саксена, У. Тивари, С. Джха и другие). Большой материал

по дардским языкам собрал Г. Моргенстьерне (Норвегия). В 1934 появился

общий очерк истории индоарийских языков Блока, а к 1966 был закончен

«Сравнительный словарь индоарийских языков» Р. Л. Тёрнера

(Великобритания).

В дравидологии 1‑я четверть 20 в. отмечена созданием ряда грамматик

бесписьменных языков (гонди, куи, курукх, брахуи и других) и продолжением грамматической и

лексикографической работы по литературным языкам. С 40‑х гг. полевые

работы принимают регулярный характер (М. Б. Эмено, Барроу,

С. Бхаттачарья и другие). Создаются важные обобщающие труды:

«Грамматический строй дравидских языков» Блока (1946), «Этимологический

словарь дравидских языков» Барроу и Эмено (2 изд., 1984). С 60‑х гг. всё

более расширяются исследования в области исторической фонетики и морфологии (Эмено, Л. В. Рамасвами Айяр,

Б. Кришнамурти, Г. Самбасива Рао, П. С. Субрахманьям, С. В. Шанмугам и

другие).

Из языков мунда наиболее активно изучался сантальский, грамматику и

5‑томный словарь (1929-36) которого составил П. О. Боддинг. Полевая

работа над другими языками и общие исследования их строя развернулись

в основном с 50‑х гг. (Бхаттачарья, Х. Ю. Пиннов, Н. Зайде и

другие).

Внимание исследователей, особенно американских и индийских,

привлекают проблемы социолингвистики

(Дж. Гамперц, Ч. А. Фергюсон, П. Б. Пандит, Л. Кхубчандани и другие).

Стала активно разрабатываться типологическая и

ареальная проблематика (Эмено, Ф. Саусуорс,

К. Масика, Х. Вермер и другие).

Для 2‑й половины 20 в. характерно быстрое развитие индологии в СССР,

социалистических странах (Чехословакия, ГДР) и США, а главное -

перемещение центра исследований в саму Южную Азию, прежде всего в Индию.

Вслед за Калькуттским университетом, где ещё в 20‑х гг. сложилась

сильная сравнительно-историческая школа (Чаттерджи, Сен и другие), в

независимой Индии появились центры прикладной

(Пуна) и дравидской (Аннамалайнагар) лингвистики, выпускающие ежегодно

многотомную серию исследований, а также центральные институты индийских

языков (Майсур), хинди (Агра) и другие; функционирует Лингвистическое

общество Индии (Пуна). В изучение региональных языков значительный вклад

вносят местные университеты. В плане подготовки к новому «Описанию

языков Индии» публикуются диалектные материалы.

Издаются языковедческие журналы: «Indian

Linguistics» (Пуна, 1931-), «International

Journal of Dravidian Linguistics» (Тривандрум, 1972-), «Bulletin of the Philological Society of Calcutta»

(Калькутта, 1959-), «Bhāṣā» भाषा (Дели, 1961-) и

другие. В Пакистане образована Исследовательская группа по языкознанию

{Linguistics Research Group of Pakistan},

выпускающая «Пакистанскую лингвистическую серию» {Pakistani Linguistics Series} (1962-).

[Индология в СССР]

В СССР продолжает развиваться санскритологическая традиция, которая в

дореволюционное время была представлена наряду с Бётлингком такими

учёными, как Р. Х. Ленц, К. А. Коссович, Минаев, Ф. И. Щербатской,

Д. Н. Кудрявский, Ф. И. Кнауэр, П. Г. Риттер. Исследованиями ведийского

языка до 1940 занималась Р. О. Шор, а позднее - Э. А. Макаев и

Т. Я. Елизаренкова. Различным аспектам строя санскрита посвящены работы

В. И. Кальянова, В. С. Воробьёва-Десятовского, Вяч. Вс. Иванова,

В. Н. Топорова, А. А. Зализняка. Э. Г. Алексидзе, Т. И. Оранской и

других. В. А. Кочергиной издан первый санскритско-русский словарь

(1978). Исследуются пали (Елизаренкова, Топоров, А. В. Парибок) и

пракриты (В. В. Вертоградова). Но наибольший размах получило изучение

новоиндийских языков, начатое вскоре после Октябрьской революции 1917

академиком А. П. Баранниковым и его старшими учениками

(В. М. Бескровным, А. С. Зиминым, В. Е. Краснодембским,

М. Н. Сотниковым) в Ленинграде и М. И. Клягиной-Кондратьевой в Москве.

Вслед за подготовленными ими начальными пособиями по основным языкам

(хинди, урду, маратхи, бенгальскому) в

40-70‑х гг. было выпущено более десяти словарей (среди них выделяется

2‑томный хинди-русский словарь под ред. Бескровного, 1972) и общие

очерки всех литературных языков. Ведутся исследования современного строя

и истории хинди и урду (А. С. Бархударов, Бескровный, А. А. Давидова,

З. М. Дымшиц, Елизаренкова, Г. А. Зограф, Т. Е. Катенина,

В. П. Липеровский, О. Г. Ульциферов, С. А. Черникова, В. А. Чернышёв,

А. Н. Шаматов и другие), бенгальского, ория и ассамского (Е. М. Быкова, В. Д. Бабакаев,

Б. М. Карпушкин, И. А. Световидова, Л. М. Чевкина и другие), панджаби (Ю. А. Смирнов, А. Т. Аксёнов,

И. Д. Серебряков, Н. И. Толстая), синдхи (Р. П. Егорова), гуджарати

(Л. В. Савельева), маратхи (Катенина, Б. И. Кузнецов и другие), непальского (Н. И. Королёв), сингальского (А. А. Белькович, Б. М. Волхонский,

В. В. Выхухолев, Н. Г. Краснодембская), цыганского (Т. В. Вентцель, Л. Н. Черенков),

дардских (А. Л. Грюнберг, Б. А. Захарьин, Д. И. Эдельман и другие).

Неизвестный ранее индоарийский язык парья открыл на территории

Таджикской ССР и описал И. М. Оранский. Предметом специального анализа

стали вопросы типологии индоарийских языков (Елизаренкова, Зограф) и лингвистическая география индоиранского ареала

(Эдельман).

Тамильский язык исследовался А. М. Мервартом; особенно активно

дравидийские языки стали изучаться благодаря работам М. С. Андронова,

который дал типологическую и сравнительно-историческую характеристику

дравидийской семьи языков. Изданы словари и грамматические очерки всех

четырёх литературных языков; обстоятельная грамматика тамильского языка

(Андронов); исследования по грамматике телугу (Н. В. Гуров,

С. Я. Дзенит, З. Н. Петруничева), каннада и малаялам (М. А. Дашко).

Чёткой методикой анализа выделяются описание морфологической структуры

тамильского языка, выполненное С. Г. Рудиным, и его работы по фонетике

дравидийских и индоарийских языков. Исследования языка протоиндийских

надписей (Ю. В. Кнорозов, М. Ф. Альбедиль, Гуров и другие) показали его

соответствие дравидийскому строю. Строй языков мунда был исследован в

работах Ю. К. Лекомцева.

Активно исследуются социолингвистические проблемы Южной Азии, и в

первую очередь Индии (А. М. Дьяков, Андронов, П. А. Баранников,

Бескровный, Ю. В. Ганковский, Б. И. Клюев, Т. Х. Халмурзаев, Зограф,

Чернышев).

Основными центрами изучения индийских языков в СССР являются: ИВАН

{Институт востоковедения Академии наук}

СССР и ЛО {Ленинградское отделение} ИВАН СССР, Институт востоковедения

АН Грузинской ССР; Московский, Ленинградский и Ташкентский университеты,

Московский институт международных отношений.

Бескровный В. М., Из истории изучения живых индийских

языков в России в XIX в., «Вестник ЛГУ», 1957, № 8, в. 2;

Кальянов В. И., Изучение санскрита в России, «Учёные

записки ЛГУ», 1962, № 304;

Советское языкознание за 50 лет, М., 1967;

Чижикова К. Л., Библиография работ по бенгальскому

языкознанию, М., 1974;

Windisch E., Geschichte der Sanskrit-Philologie

und indischen Altertumskunde, Tl 1-2, B., 1917-20;

Renou L., Les maîtres de la philologie védique,

P., 1928;

Zograf G. A., Indian philology, в

сб.: Fifty years of Soviet oriental studies, Moscow,

1967;

Current Trends in Linguistics, v. 5, Linguistics in South

Asia, The Hague - P., 1969.

Г. А. Зограф.

Составить слова из слова индология

Типоло́гия

лингвистическая (от греч. τύπος - отпечаток, форма, образец и λόγος - слово, учение) - сравнительное

изучение структурных и функциональных свойств языков независимо от

характера генетических отношений между ними. Типология - один из двух

основных аспектов изучения языка наряду со сравнительно-историческим

(генетическим) аспектом, от которого она отличается онтологически (по

сущностным характеристикам предмета исследования) и

эпистемологически (по совокупности принципов и приёмов

исследования): в типологии понятие соответствия не является обязательно

двуплановым (в форме и значении) и может ограничиваться только формой

или только значением сопоставляемых единиц (ср. Сравнительно-историческое языкознание). Обычно

наряду с типологией и сравнительно-историческим языкознанием в

качестве третьего подхода выделяется ареальная лингвистика. Типология базируется на

исследованиях отдельных языков и тесно смыкается с общим языкознанием,

используя разработанные в нём концепции структуры и функций

языка.

В зависимости от предмета исследования различаются

функциональная (социолингвистическая) типология и

структурная типология. Предмет функциональной типологии -

язык как коммуникативное средство,

рассматриваемый сквозь призму его социальных функций и сфер

употребления. Предмет структурной типологии - внутренняя организация

языка как системы; при этом различаются формальная типология,

ориентированная только на план выражения (см. Система языковая), и контенсивная

типология, ориентированная на семантические

категории языка и способы их выражения. Типологическое исследование

может иметь различные, но взаимосвязанные цели: констатацию

структурных сходств и различий между языками

(инвентаризационная типология); интерпретацию систем

языков в плане совместимости - несовместимости структурных

характеристик и предпочтительных типов структурной сообразности как

систем в целом, так и отдельных уровней

языка (импликационная типология); классификацию языков по

определённым типам и классам (таксономическая типология), которая обычно

считается основной и конечной целью типологии. Основания классификации в

типологии могут быть различны, что обусловлено разной трактовкой

центрального понятия типологии - языкового типа, которое может означать

и «тип языка», и «тип в языке». Так, традиционная типологическая

классификация, выделяющая аморфные (изолирующие), агглютинативные и флективные языки, отражает стремление выделить типы

языков на основе общих принципов строения грамматических форм (см. Типологическая классификация языков). С другой

стороны, имеется много классификаций, исходящих из отдельных частных

характеристик языка, например наличия - отсутствия в нем тонов (см. Тон), характера вокалических систем, порядка следования основных членов предложения и т. п. Такие классификации

ориентированы не на тип языка в целом, а на тип определённых подсистем и

категорий в языке (см. Категория

языковая); число их может быть велико, и один и тот же язык, в

зависимости от различных оснований классификации, будет попадать в

разные группировки, что создаёт множественность его таксономических

характеристик в типологии, в отличие от единственности его

таксономической принадлежности в генеалогической классификации.

Таксономии такого рода строятся непосредственно на данных

инвентаризационной типологии, относя язык к определённому

классу, и могут быть названы классохорическими

(от греч. χωρίζω - разделять,

разграничивать), в отличие от типохорических таксономий,

ориентированных на тип языка.

Различие между двумя видами типологических таксономий состоит в

степени отражения глубинных закономерностей строения языков.

Классохорические таксономии только регистрируют многообразные

внешние структурные сходства и различия между языками, типохорические

таксономии призваны распределить языки по относительно ограниченному

числу типов, отражающих внутренние закономерности сочетания различных

структурных признаков. В связи с этим возникает необходимость более

рационального определения языкового типа, и во 2‑й половине 20 в. в

типологии преобладает точка зрения, что тип языка должен пониматься не

как простая совокупность отдельных структурных свойств (что даёт «тип в

языке»), а как иерархический комплекс семантико-грамматических

характеристик, связанных импликационным отношением (В. Н. Ярцева), что

предполагает выделение в каждом типе наиболее общей доминирующей

характеристики, имплицирующей ряд прочих. Пример такого подхода к

типологической таксономии - контенсивная типология Г. А. Климова,

берущая в качестве главного признака синтаксические характеристики

(выражение субъектно-объектных отношений в предложении), из которых выводимы некоторые общие

черты лексической и морфологической структуры. Ориентация типологии

на типохорические таксономии выдвигает на первый план задачи

импликационной типологии, которая создаёт базу для определения

языковых типов, вскрывая импликационные отношения между структурными

свойствами языка (в этом направлении ведётся, например, работа

Дж. Х. Гринберга и его последователей, изучающих совместимость и

взаимозависимость в языках мира различных признаков порядка членов

предложения - субъекта, объекта и глагольного предиката, и порядка членов синтагм - определительной, генитивной,

нумеративной, а также соотнесённости с ними преимущественной

префиксации или суффиксации).

Отнесение того или иного языка к определённому классу на базе

инвентаризационно-типологических данных является процедурой

фрагментарной типологии (subsystem

typology), и таксономическая принадлежность языка в этом

случае оказывается скользящей характеристикой. Отнесение же языка к

определённому типу на базе импликационно-типологических данных - это

процедура (в идеале) цельносистемной типология (whole-system typology), и таксономическая

принадлежность языка носит при этом более фундаментальный,

стабильный характер. Вместе с тем локализация языка в любой

типологической таксономии, в отличие от генеалогической, является его

исторически изменчивой характеристикой, причём признаки класса могут

изменяться и быстрее, чем признаки типа, и независимо от них (например,

язык в силу внутренних или внешних причин может развить или утратить

носовые гласные, перейдя тем самым из одного

класса фонологической таксономии в другой, но

сохранив при этом принадлежность к тому же типу). Изменчивость языковых

типов во времени вплоть до полной смены языком его типовых черт

(например, трансформация синтетического типа в аналитический, см. Аналитизм, Синтетизм) делает актуальной историческую

типологию, изучающую принципы эволюции языковых типов, и

типологическую реконструкцию

предшествующих структурных состояний и типов; в пределах

исторической типологии выделяется диахроническая типология (понимаемая

иногда как синоним исторической типологии),

которая устанавливает типы конкретных структурных изменений (например,

развитие дифтонгов в простые гласные, тоновой

системы в акцентную, совпадение двойственного числа с множественным и т. п.).

Синхроническим следствием исторической

изменчивости языковых типов является политипологизм любого

естественного языка, то есть представленность в нём черт различных

типов, при отсутствии языков, реализующих чистый тип. Любой язык можно

рассматривать как находящийся в движении от одного типа к другому, в

связи с чем существенным становится вопрос о разграничении архаизмов,

актуальной доминанты и инноваций при описании языкового типа; в

таксономическом плане это означает, что типовая принадлежность

конкретного языка есть не абсолютная, а относительная

характеристика, устанавливаемая на основе преобладающих типовых черт.

С этим связана плодотворность разработки квантитативной

типологии, которая оперирует не абсолютными качественными параметрами

(такими, как префиксация, назализация и т. п.),

а статистическими индексами, отражающими степень представленности

в различных языках того или иного качественного признака. Учёт количественных показателей в типологии означает,

что, например, в типохорической таксономии каждый тип будет определяться

по некоторому среднему значению индексов, квалифицирующих ведущие

признаки типа, с возможным указанием на подтипы, демонстрирующие

отклонения от средних величин. В классохорической таксономии

квантитативный подход позволяет представить отдельный класс, выделяемый

по абсолютному качественному признаку, в виде множества подклассов,

соответствующих различным значениям количественного индекса этого

признака, в результате чего по каждому признаку языки будут

распределяться по некоторой шкале, отражающей относительный вес

классного признака в каждом из них. Например, выделив класс

префигирующих языков, мы можем дать количественную оценку

представленности префиксации в реальных текстах на разных языках

этого класса; при этом, как правило, наблюдается некоторый разброс

значений индексов в зависимости от стилистического характера текста

(поэтический, научный, газетный и т. п.), и этот факт даёт основания для

разработки стилистической типологии

(как внутриязыковой, так и межъязыковой), образующей автономную

типологическую дисциплину, промежуточную между функциональной и

структурной типологией. Изменчивости языкового типа во времени

соответствует вариативность его в пространстве, что выдвигает проблему

разграничения инвариантов и вариантов в связи с определением языковых

типов (описание диатипического варьирования).

Будучи глобальной по охвату языков, типология в этом отношении

смыкается с универсологией (см. Универсалии языковые), отличаясь от неё характером

устанавливаемых закономерностей: для типологии существенны

координаты времени и пространства, универсалии же панхроничны и

всеобщи. Вместе с тем типологический подход не исключает анализа

определённых генетических групп или семей языков; цель такого анализа -

выяснение типологической специфики генетических группировок и поиск

возможных типологических коррелятов таких генетических понятий, как

«славянские языки», «индоевропейские языки» и т. п. (ср., например,

попытки Н. С. Трубецкого, Р. О. Якобсона, П. Хартмана дать

типологическое определение индоевропейских языков). Этот аспект

типологии оформился как относительно автономная типологическая

дисциплина - характерология (термин В. Матезиуса). На базе

типологии в середине 20 в. сложилась контрастивная лингвистика.

Развитие типологии протекало параллельно с развитием

сравнительно-исторического языкознания; время её рождения - 1‑я треть

19 в. (Германия), но формирование типологии было подготовлено

лингвистикой 18 в. - философией языка (Р. Декарт, Г. В. Лейбниц,

И. Г. Гердер) и универсальной («всеобщей») грамматикой, показавшей

принципиальную сопоставимость языков различного происхождения;

первый опыт исследования типологической эволюции языков находим у

А. Смита (1759), искавшего причины сдвига от синтетизма к аналитизму в

европейских языках. У истоков типологии стоят Ф. и А. В. Шлегели и

В. фон Гумбольдт; типологический аспект присутствует и в глоттогонической концепции Ф. Боппа (см. Агглютинации теория). Основное внимание в

первых типологических разысканиях 19 в. уделялось определению

морфологических типов языков, причём ориентация этой типологии была не

столько таксономической, сколько глоттогонической, что объясняется

распространением нового исторического подхода к изучению языка.

Начиная с Боппа и Гумбольдта, лингвисты 19 в. склонны были трактовать

выделяемые морфологические типы не как статические состояния

исторических языков, а как динамические стадии, которые

последовательно проходит каждый язык в своём развитии (см. Стадиальности теория); гумбольдтовская

типология нашла продолжение в трудах А. Шлейхера (критически

осмыслившего взгляды Гумбольдта и А. В. Шлегеля) и А. Ф. Потта,

«корневая» типология Боппа - в трудах М. Мюллера. Новый аспект в теории

формальных языковых типов и типологической классификации языков

открыли в середине 19 в. работы Х. Штейнталя, выдвинувшего

формально-синтаксические признаки в качестве основы типологизации.

Вопросы типологии занимали заметное место в русской лингвистике 19 в.

Исследование морфологических типов языков содержится в трудах

Ф. Ф. Фортунатова (см. Московская

фортунатовская школа); глубокую теорию синтаксической типологии в

историческом плане разработал А. А. Потебня, чья концепция выгодно

отличается от штейнталевской типологии своей ориентацией на понятийные

категории языка; попытка комплексного определения эргативного типа

языка (см. Эргативный строй) была

предпринята П. К. Усларом; на рубеже веков проблемы типологического

изучения языка в сравнении с другими подходами рассматривались

И. А. Бодуэном де Куртенэ.

В 20 в., после некоторого спада типологических интересов в два первых

десятилетия, когда стабилизировались традиционные модели типологии, начинается её новый расцвет,

связанный с именем Э. Сепира, создавшего (1921) принципиально новую

модель типологии, базирующуюся на комплексе общих характеристик (виды

и способы выражения грамматических понятий, техника соединения морфем, степень сложности грамматических форм).

Многоаспектный и многопризнаковый характер этой типологии позволил

строить вместо традиционных 3-4 типов более гибкую и дробную

таксономию, отражающую политипологизм языков, диатипическое

варьирование и наличие языков переходных типов. Типология Сепира

послужила отправной точкой для развития инвентаризационной и

импликационной типологии, чему в значительной мере

способствовало широкое распространение в Европе и США структурной лингвистики, вводившей в

лингвистическую практику новые, более строгие методы единообразного анализа языков и дававшей

всестороннее формальное описание языковой структуры. В европейской

лингвистике большую роль в развитии современной типологии сыграл

Пражский лингвистический кружок, где зародилась типология языковых

подсистем (например, фонологическая типология Трубецкого) и

характерология (Матезиус, В. Скаличка) (см. Пражская лингвистическая школа). В середине 20 в.

продолжается интенсивная разработка формальной типологии - общей и

частной (Якобсон, Гринберг, Ч. Ф. Вёглин, П. Менцерат, Т. Милевский,

Скаличка, А. Мартине, Э. Станкевич, Х. Зайлер), развивается

квантитативная типология, созданная Гринбергом (А. Л. Крёбер,

С. Сапорта, Й. Крамский, В. Крупа и другие); значительно расширяется

круг сопоставляемых фактов благодаря привлечению языков Азии, Африки

и Океании. В 60-70‑е гг. складывается социолингвистическая

типология, главным образом в США (У. Стюарт, Ч. А. Фергюсон, Дж. Фишман,

Д. Х. Хаймз, Х. Клосс) и в СССР (М. М. Гухман, Л. Б. Никольский,

Ю. Д. Дешериев, Г. В. Степанов). Если 1‑я половина 20 в. в западной

лингвистике характеризуется в целом преобладанием формальной типологии,

то в СССР разработка типологии шла по линии контенсивно-синтаксической и

категориальной типологии (И. И. Мещанинов, С. Д. Кацнельсон,

А. П. Рифтин, А. А. Холодович), и в этой области были достигнуты

значительные успехи (особенно в теории синтаксических типов,

рассматривавшихся в плане внутренней импликационной структуры и

исторической эволюции), хотя типологические построения этого периода

несли на себе отпечаток постулатов лингвистической концепции марризма

(см. «Новое учение о языке»). Особое

место в истории советской типологии занимают сопоставительные и типолого-диахронические

исследования Е. Д. Поливанова. Во 2‑й половине 20 в. в СССР широко

разрабатываются проблемы контенсивной и формальной типологии

(Б. А. Успенский, Ярцева, В. М. Солнцев, Ю. В. Рождественский,

Т. М. Николаева, М. И. Лекомцева, С. М. Толстая, О. Г. Ревзина,

В. С. Храковский, С. Е. Яхонтов, А. Е. Кибрик, Я. Г. Тестелец и другие);

всё большее развитие получает диахроническая и историческая типология

(В. М. Иллич-Свитыч, Т. В. Гамкрелидзе, Вяч. Вс. Иванов, Гухман,

Б. А. Серебренников, В. А. Дыбо, В. Н. Топоров), этнолингвистическая

типология (см. Этнолингвистика)

(Н. И. Толстой).

Для типологии 2‑й половины 20 в. характерно сближение со

сравнительно-историческим языкознанием, по отношению к которому

типологические закономерности (синхронические

и диахронические) служат критерием вероятностной

оценки генетических гипотез (на что указал в 1956 Якобсон и что

практиковалось ещё Поливановым). В связи с этим иногда высказываются

крайние точки зрения о ведущей роли типологии в сравнительном

языкознании и о подчинённой роли генетического аспекта (Крёбер,

Г. Бирнбаум); в действительности речь может идти не о растворении одного

подхода в другом, а о комплексном генетико-типологическом исследовании,

уже оправдавшем себя, например, в индоевропеистике (так, использование

типологического подхода позволило Гамкрелидзе и Иванову существенно

скорректировать реконструкцию праиндоевропейского консонантизма). Значение комплексного

генетико-типологического подхода особенно велико при историческом

изучении малоисследованных бесписьменных языков, например

африканских (см. Африканистика).

Типология как важнейший подход к изучению разнородных объектов

получила широкое развитие в науках филологического цикла и в других

общественных и многих естественных науках.

Сепир Э., Язык, М.-Л., 1934;

Исследования по структурной типологии, М., 1963;

Новое в лингвистике, в. 3, М., 1963;

Лингвистическая типология и восточные языки, М., 1965;

Успенский Б. А., Структурная типология языков, М.,

1965;

Рождественский Ю. В., Типология слова, М., 1969;

Общее языкознание. Внутренняя структура языка, М., 1972;

Кацнельсон С. Д., Типология языка и речевое мышление. Л.,

1972;

Общее языкознание. Методы лингвистических исследований, М.,

1973;

Универсалии и типологические исследования, М., 1974;

Типология грамматических категорий, М., 1975;

Мещанинов И. И., Проблемы развития языка, Л., 1975;

Климов Г. А., Типология языков активного строя, М.,

1977;

Теоретические основы классификации языков мира, М., 1980;

Климов Г. А., Типологические исследования в СССР.

(20-40‑е гг.), М., 1981;

Bazell C. E. Linguistic typology, L., 1958;

Horne K. M. Language typology. 19th and 20th

century views, Wash., 1966;

Birnbaum H., Problems of typological and genetic

linguistics viewed in a generative framework, The Hague, 1970;

Greenberg J. H., Language typology: a historical

and analytic overview, The Hague, 1974;

его же, Typology and cross-linguistic

generalization, в сб. Universals of human

language, v. 1, Stanford, 1978;

Jucquois G. La typologie linguistique, Madrid,

1975;

Typology and genetics of languages, Cph., 1980;

Comrie B., Language universals and linguistic

typology, Oxf., 1981;

Apprehension, pt 1-2, Tübingen, 1982;

Seiler H., The universal dimension of

apprehension, там же, pt 3, Tübingen,

1986;

Language typology 1985, Amst. - Phil., 1986;

см. также литературу при статье Типологическая классификация языков.

В. А. Виноградов.

Составить слова из слова типология

Фигу́ры ре́чи

В языкознании нет исчерпывающе

точного и общепринятого определения Ф. р. Сам термин употребляется в

различных смыслах (чаще всего приблизительных). Однако есть тенденция к

закреплению этого термина и к выявлению его лингвистического смысла.

Указанная неопределённость коренится как в истории термина «Ф. р.»

(и, шире, «фигуры»), так и в стремлении языкознания усвоить понятие,

сложившееся вне его рамок.

Термин «фигура» античная традиция связывает с

Анаксименом из Лампсака (4 в. до н. э.). Фигуры рассматривались как

основной объект раздела риторики,

имевшего дело с «поэтической» семантикой, и

понимались как средства изменения смысла, уклонения от нормы. Связь с языком была характерна для всего

того идейно-культурного контекста, в котором возникло понятие фигур. Уже

представители философской школы элеатов (6-5 вв. до н. э.), поставившие

под сомнение тезис о естественной и необходимой связи между названием

(словом) и вещью, выдвинули концепцию условности такой связи, которая

предполагала принципиальную возможность конструирования ее новых форм,

отличных от существующей, трактующейся как стилистически нейтральная.

Признание возможности разных форм языкового выражения одного и того же

содержания привело к идее выбора стилистически отмеченных форм и к

использованию их с целью убеждения слушающего, руководства его душой.

Таким образом, сам язык через его фигуры становился средством

психического воздействия на слушателя. Не случайно, что именно Горгий

(5-4 вв. до н. э.), с именем которого связывают зарождение риторики,

оказывается, по античным источникам, «изобретателем» словесных

фигур. У истоков учения о Ф. р. стоит Аристотель, употреблявший термин

«фигура» в отнесении к структуре речи. Определения фигур у него были

операционными и потому допускают их переформулировку в строго

лингвистическом смысле. У Аристотеля и его последователей Ф. р.

впервые стали объектом исследования (ср. выделение Ф. р. и фигур

мысли у Деметрия Фалерского). Теофраст подчёркивал

противопоставленность практической и художественной речи и относил

к числу элементов, вносящих в речь величавость, наряду с выбором слов и

их сочетанием, также и фигуры, которые эти сочетания в результате

образуют. В эллинистическую эпоху термин «Ф. р.» уже вполне прочно

входит в употребление (первоначально, видимо, на острове Родос).

Развёрнутая классификация Ф. р. содержалась в сочинении Цецилия (1 в.),

дошедшем до нас только во фрагментах; эта же тема представлена в

трактате «О возвышенном» Псевдо-Лонгина (1 в.). Но ещё до этого связь

фигур с идеей двуплановости речи отчетливо подчёркивалась Дионисием

Галикарнасским (1 в. до н. э.). Таким образом, складывается

представление о словесной фигуре не только как о «виде построения речи»

(Деметрий), но и как о некоем изменении нормы, отклонении от неё,

способствующем «услаждению слуха» (Афиней из Навкратиса, 2 в. до н. э.,

Аполлоний Молон, 1 в. до н. э., Цецилий, Геродиан и другие). Итоговой

для античности стала формулировка Квинтилиана (1 в.): «Фигура

определяется двояко: во-первых, как и всякая форма, в которой выражена

мысль, во-вторых, фигура в точном смысле слова определяется как

сознательное отклонение в мысли или в выражении от обыденной и простой

формы... Таким образом, будем считать фигурой обновление формы речи при

помощи некоего искусства» (IX, 1, 10, 14). Квинтилиан подчёркивает, что

словесные фигуры основаны на форме речи (грамматические фигуры) или на

принципах размещения слов (риторические фигуры). Античная наука, таким

образом, сформулировала 3 основных положения в теории Ф. р. (словесных

фигур): связь их с языковыми элементами, с речью; принадлежность к

«отклонённому» языковому состоянию (стилистическая отмеченность; фигура

как языковой жест, поза, ср. обычные сравнения риторики и её фигур с

гимнастикой и её стандартными позами); соотнесение с парадигматическим (выбор слов) или синтагматическим (размещение слов во фразе) уровнями.

Существенным был вклад античной науки в разработку вопроса об

использовании Ф. р. и в их классификацию. Подробному анализу

подверглись их связи с характеристиками речи в риторике (чистота,

ясность, уместность, красота, внушительность, торжественность и т. д.) и

правила пользования ими, особенно некоторые предельные ситуации,

имеющие отношение к самому определению фигур (один из пределов: любая

конструкция может в принципе выступать как фигура, и, следовательно,

вся речь без изъятия распадается на фигуры; другой предел: каждая

«стёршаяся» фигура перестает быть таковой; ср. объясняемое отсюда

требование незаметно вводить фигуры, избегать их чрезмерного скопления и

т. п.). В классификации Ф. р. особое значение имел их анализ по двум

принципам - семантико-стилистическому [ср. фигуры точности

(расчленение, перечисление, повторение), суровой, стремительной,

сладостной речи, горячности, живости, торжественности и т. п.] и

структурному: Ф. р., образуемые посредством изменения,

добавления (удвоения, анафора, эпанод, метабола, охват, сплетение),

сокращения (зевгма, усечение), перестановки, противоположения (антитеза,

антиметабола) и др. Сюда же примыкает и классификация тропов, обычно не смешиваемых с Ф. р., но служащих

сходным целям. Для языкознания особое значение имеют те Ф. р., которые

выделялись по чисто лингвистическим признакам: бессоюзие, многосоюзие; фигуры, основанные на игре

грамматических категорий; среди последних

Квинтилиан указывал фигуры, образуемые соединением единственного

числа с множественным числом, заменой

положительной степени сравнительной степенью,

причастия - глаголом,

имени - инфинитивом и т. п. Однако в целом

чрезмерно разросшиеся классификации словесных фигур нередко

приводили к забвению их лингвистических основ, следствием чего был

все увеличивающийся разрыв между так называемыми риторическими

фигурами и Ф. р., постепенно сводимыми к простейшим типам

синтаксических структур.

Новому обращению к Ф. р., и прежде всего к уяснению отношений между

Ф. р. и стилистическими (риторическими) фигурами, способствовали

становление лингвистики текста,

внедрение лингвистических методов в поэтику и

риторику, сложение единой науки о знаках и

знаковых системах. В современном языкознании потребность в разработке

понятия Ф. р. связана прежде всего с задачей нахождения такого

промежуточного (двойственной природы) элемента, который, во-первых,

выступал бы как составная часть текста (т. е. был бы результатом его

членения и элементом, участвующим в синтезе текста), и, во-вторых,

реализовал бы переход от уровня чисто языковых элементов к уровню

элементов композиции текста. При этом важно избежать двух типичных

крайностей в понимании Ф. р. - «лингвистического» подхода, когда

Ф. р. объявляется всякое сочетание языковых элементов, и

«риторического», когда отбрасывается ориентация на язык и Ф. р.

объявляются, по сути дела, все известные стилистические фигуры.

В обоих случаях не принимается во внимание именно промежуточная

функция Ф. р., а само определение их становится или слишком экстенсивным

и малоэффективным, или слишком оторванным от связей с языковыми

реальностями.

В лингвистической теории текста под Ф. р.

можно понимать любую практическую реализацию в речи предусмотренного языком набора элементарных синтаксических типов,

образующего парадигму, особенно если

эта реализация принимает вид, отличный от признаваемого стандартным

(ср., например, мену порядка слов и т. п.).

В этом смысле нейтральному тексту соответствуют нейтральные Ф. р., т. е.

практически элементарные синтаксические типы. Но более

целесообразным практически и более важным теоретически представляется

определение ядра Ф. р., или того локуса, в котором Ф. р. находится в

«сильных» условиях, когда элементы языка наиболее наглядно становятся

Ф. р. К типичным ситуациям «порождения» Ф. р. относится любое

употребление данного языкового элемента в непервичной функции

(синтаксической и семантической). Речь может идти как об отдельном

элементе (ср. «мы» в значении ‘я’ или «пошёл» в значении ‘уходи!’), так

и о сочетании элементов, противопоставленном некой нейтральной форме

передачи того же смысла или порождающем новый смысл, несводимый к

механической сумме смыслов элементов, составляющих сочетание (случай

тропов). В обоих случаях Ф. р. предполагает выбор более богатого

(специфического) с теоретико-информационной точки зрения типа

выражения, который и образует речевой жест, выступающий как

элемент организации текста более сложного типа, чем нейтральный.

Следовательно, при таком подходе Ф. р. могут трактоваться как

средство увеличения «гибкости» языка, определяемой количеством способов

передачи данного содержания, и как средство выбора наиболее

информативной, наиболее творческой формы реализации данного смысла.

Статус Ф. р. находится в тесной зависимости от характера текста.

В относительно простых и нейтральных текстах Ф. р. служит главным

образом средством синтаксической организации текста, образуя сегменты,

реализующие некие стандартные смыслы, состоящие из дискретных

«подсмыслов», соотносимых с отдельными частями соответствующей Ф. р.

В этих случаях элементарные синтаксические типы (то же относится к

единицам звукового или морфологического уровней)

как единицы языковой парадигмы упорядочиваются в речи (в тексте) в

соответствии с некими принципами пространственной организации, образуя

своего рода подобия геометрических фигур, хотя самой структуре языка

такая пространственность не присуща. Иначе говоря, элементы языка,

подвергшись пространственному упорядочению в тексте в соответствии с

общими принципами пространственной семиотики, становятся Ф. р.,

которые могут быть выражены в пространственной проекции, например

повторение: aaa...; чередование: abab...; прибавление: abc при ab;

убавление (эллипсис): ab при abc; симметрия:

ab/ba и т. п., разного рода геометрические фигуры: охват, перекрёст

(хиазм), инверсия и т. п. Близки к указанным и

такие Ф. р., которые основаны на операциях развёртывания

(a→a₁a₂a₃), свёртывания

(a₁a₂a₃→a), восходящей и нисходящей

градации, увеличения и уменьшения, улучшения и ухудшения, членения и

соединения, противопоставления (с богатым набором типов),

уравнивания, уподобления, сравнения и т. п. Такие геометризированные

Ф. р. в существенной мере определяют принципы преобразования

языкового материала в текстовой и, следовательно, сам характер

обобщения (текстового освоения) действительности, а в некоторых

случаях предопределяют и выбор субъективного отношения автора текста

к описываемым в тексте фактам. В более сложных случаях,

встречающихся чаще всего в текстах с отчетливой «поэтической»

функцией, Ф. р. не поддаются пространственной проекции и их общий

смысл не может быть расчленён на отдельные «подсмыслы», которые

соотносились бы с составными элементами Ф. р., и не может быть

эксплицитно выражен другими средствами; любая попытка «перевода»

оказалась бы неполной и неточной. В этой ситуации ведущую роль играет не

синтаксическая структура Ф. р., а её семантика, характеризующаяся

(в отличие от предыдущего случая) непрерывностью. Как правило, такие

Ф. р. особенно часты в текстах, которые оказываются первичными по

отношению к составляющим их элементам. Реальность текста превосходит

реальность его элементов и в значительной степени предопределяет

принципы выделения последних. В этих условиях сами Ф. р. строятся как

соотнесение смысловых элементов, которые могут быть сопоставлены

(«столкнуты») друг с другом, но не могут быть «пригнаны» друг к другу с

абсолютной точностью. Напротив, нередко эти смыслы вообще несовместимы в

стандартной схеме, и суммарный, до конца неанализируемый эффект

соотнесения этих элементов как раз и определяется

неопределённостью, вытекающей из разноплановости соотносимых

элементов (ср. семантические тропы), из нахождения общих сем в несовместимых семантических пространствах.

Дальнейшее уточнение статуса Ф. р. связано с анализом именно этих

наиболее сложных «семантических» ситуаций. Теоретическая и

практическая ценность понятия Ф. р. резко упадёт, если выяснится

неприменимость этого понятия к указанным ситуациям. Поэтому не

случайно, что в центре внимания оказались проблемы

лингвосемантического анализа тропов - прежде всего метафоры и метонимии. Эти два тропа уже получили языковую

мотивировку, связанную вместе с тем с принципами аранжировки

словесного поведения, существенными для определения «поэтической»

функции [«проекция принципа эквивалентности с оси отбора на ось

комбинации», по Р. О. Якобсону, при принципах отбора, строящегося на

основе эквивалентности (подобия - различия, синонимии - антонимии), и

комбинации (построения последовательностей), основанной на

смежности]. Выяснилось, что метафора строится на замещении понятия по

оси парадигматики, связанном с выбором элемента парадигматического ряда,

замещением in absentia и установлением смысловой

связи по сходству, тогда как метонимия ориентирована на синтагматическую

ось (см. Синтагматика), на сочетание

(а не выбор!) in praesentia и установление связи

по смежности. Такая формулировка в известной мере сделала оправданным

поиск «первотропа» (при решении этой задачи был бы определён важнейший

локус Ф. р.). И действительно, ряд исследований ставит себе целью

отыскание «исходного» тропа [метонимия, по У. Эко, в основе которой цепь

ассоциативных смежностей в структуре кода, контекста и референта; синекдоха, удвоение которой, по

Ц. Тодорову, образует метафору; по концепции льежской группы μ (Ж. Дюбуа

и другие), из синекдохи выводятся как производные и метафора, и

метонимия]. Однако при этом нередко игнорируется главное -

определение тех условий, в которых данное языковое выражение

приобретает переносное значение. Тропы, смысловая структура

которых характеризуется сочетанием двух разных планов - прямого и

переносного, видимо, и являются тем изоструктурным творческому

сознанию объектом, анализ которого сулит наиболее важные разъяснения

природы Ф. р. в условиях максимальной сложности.

Термин «фигура» в языкознании употребляется также в глоссематической теории знака. Согласно

Л. Ельмслеву, фигуры суть «не-знаки», входящие в знаковую систему как

часть знаков. Важность этого чисто операционного термина в том, что он

обладает общесемиотической значимостью.

Потебня А. А., Из записок по теории словесности, Хар.,

1905;

Горнфельд А. Г., Фигура в поэтике и риторике, в сб.:

Вопросы теории и психологии творчества, 2 изд., т. 1, Хар., 1911;

его же, Тропы, там же, т. 2, Хар., 1911;

Шпет Г. Г., Эстетические фрагменты. I-III, П.,

1922-23;

его же, Внутренняя форма слова, [М.], 1927;

Античные теории языка и стиля, М.-Л., 1936;

Балли Ш., Французская стилистика, пер. с франц., М.,

1961;

Гвоздев А. Н., Очерки по стилистике русского языка, 3 изд.,

М., 1965;

Корольков В. И., Семасиологическая структура метафоры,

«Учёные записки МГПИИЯ», 1968, т. 41;

Цицерон, Три трактата об ораторском искусстве, М.,

1972;

Лекомцева М. И., Лингвистический аспект метафоры и

структура семантического компонента, в кн.: Tekst i

język, Warsz., 1978;

Лотман Ю. М., Риторика, в сб.: Труды по знаковым системам,

[т.] XII, Тарту, 1981;

Аристотель, Соч., т. 4, М., 1983;

Paulhan J., Les Figures ou la rhétorique

décryptée, «Cahiers du Sud», 1949, № 295;

Pelc J., Semantic functions as applied to

the analysis of the concept of metaphor, в кн.: Poetics. Poetyka. Поэтика, Warsz., 1961;

Leech G. N., Linguistics and the figures of

rhetoric, в кн.: Essays on style and language,

L., [1966];

Todorov T., Tropes et figures, в

сб.: To honor of R. Jakobson. Essays on the occasion of

his seventieth birthday; v. 3, The Hague - P., 1967;

его же, Littérature et signification, P.,

1967;

Cohen J., La comparaison poétique: essai de

systématique, «Langages», 1968, № 12;

Steiger E., Grundbegriffe der Poetik, 8 Aufl.,

Z. - Freiburg, 1968;

Rhétorique générale, P., 1970;

Jakobson R., Questions de poétique, P.,

[1973];

Schofer P., Rice D., Metaphor, metonymy

and synecdoche, «Semiotica», 1977, t. 21;

Lodge D., The modes of modern writing: metaphor,

metonymy and the typology of modern literature, Ithaca, 1977.

В. Н. Топоров.

Составить слова из слова фигуры речи