Ю́то-ацте́кские языки́ - семья индейских языков, распространённых в США, Мексике и др. Существует несколько классификаций. Включает группы языков таракаита, хопи, нумич, пима, тюбатюлабаль и др.
* * *
ЮТО-АЦТЕКСКИЕ ЯЗЫКИ - Ю́ТО-АЦТЕ́КСКИЕ ЯЗЫКИ́, семья индейских языков, распространенных в США, Мексике и др. Существует несколько классификаций. Включает группы языков таракаита, хопи, нумич, пима, тюбаталабаль и др.
Ю́то-ацте́кские языки́ -
семья индейских языков.
Распространены главным образом в Мексике и США. Общее число говорящих
около 1,5 млн. чел. Э. Сепир, Б. Л. Уорф, А. Л. Крёбер объединяют
Ю.‑а. я. вместе с языками кайова-тано в тано-ацтекскую филу (см. Тано-ацтекские языки). Предпринимались
попытки реконструировать Ю.‑а. я. в составе
гипотетической филы макропенути. Ряд вопросов внутренней
классификации Ю.‑а. я. остаётся также нерешённым. Сепир выделял 3
ветви Ю.‑а. я.: шошонскую, ацтекскую и сонорскую. Уорф подверг сомнению
единство шошонской группы. Наиболее принята классификация С. Лэма,
согласно которой семья Ю.‑а. я. подразделяется на 8 подсемей:
нумическую (нумийскую), или плато-шошонскую, включающую
западную группу языков (моно, северный пайуте, или павиотсо, баннок,
иногда рассматриваемый как диалект павиотсо),
центральную группу (шошонские языки, или, по другим классификациям, один
шошонский язык, с диалектами команче, госиуте,
панаминт, винд-ривер), южную группу языков (по другим классификациям -
диалекты одного языка) - южный пайуте, каваиису, чемехуэви, юте (юта);
хопи (хопиту, моки); тюбатюлабаль (в 1977
насчитывалось 10 говорящих); шошонскую Южной Калифорнии, или
такическую, такийскую (купа, или купеньо, кауилла, или кавилья,
луисеньо, или лусеньо, серрано, габриэленьо); ацтекскую
(ацтекоидная), или науанскую (классический ацтекский, или науатль,
современный науатль, насчитывающий до 10 диалектов), почутла,
пипил(ь); пимическую (папаго, пима, пима бахо, тепеуано, или
тепехуано, тепекано, рассматриваемый и как диалект тепехуано, и
другие - всего около 10 языков); таракаитскую, или
таракаитическую (тарахумара, или тараумара, каита, яки, майо и другие -
всего около 30 языков, многие из которых рассматриваются как диалекты
каита); корачольскую (кора, гуичоль, или уичоль).
Фонологическая система характеризуется
небольшим числом согласных, включающих 1-2 ряда
смычных, лабиализованные, ларингалы. Характерно чередование согласных трёх рядов:
геминированных, спирантов и назализованных.
Основной состав гласных: i, ɨ, u, a, o. Долгота
фонологически значима. В языках ацтекской подсемьи ударение фиксированное, в хопи, таракаитских,
некоторых шошонских - ритмическое, в пимических
и корачольских - свободное, в пимических имеются также тоны и фонации. Для праязыка реконструируется ударение, фиксированное
на 2‑м слоге. Типичная структура слога CV/V.
Выделяются грамматические классы имён и глаголов; адъективы составляют, по-видимому,
подкласс глаголов. Имя имеет категории числа, падежа, дистрибутивности, посессивности. Для праязыка
реконструируется суффикс абсолютива (номинатива) *‑ti,
сохранившийся в ряде современных Ю.‑а. я. В большинстве современных
Ю.‑а. я. номинатив не маркирован; формант аккузатива развился из
местоименного объектного показателя. Датив в ряде языков омонимичен аккузативу, прочие падежные значения
обычно обозначаются препозитивными частицами.
В ряде языков имеются артикли, развившиеся
из препозитивных демонстративов (служебных слов
со значением пространственной, временно́й и дейктической ориентации), свойственных всем
Ю.‑а. я. Степени сравнения имеют разные способы
выражения, значение принадлежности выражается, как правило,
специальными частицами - проклитиками и энклитиками.
Местоимения делятся на свободные и связанные.
Существует тенденция к постановке свободных местоимений на второе место
в предложении. Для местоимений различается
единственное и множественное число (в ряде языков развились формы
двойственного числа), в некоторых языках - эксклюзив и инклюзив.
Характерной чертой многих Ю.‑а. я. является наличие в предложении
местоимения, которое фактически является согласовательным
показателем определённого имени, как подлежащего, так и дополнения. Неуточнённое (неопределённое)
подлежащее и неопределённое либо нереферентное дополнение могут
маркироваться специальными глагольными префиксами. Подлежащее при переходных и непереходных глаголах оформлено
одинаково и отлично от дополнения, которое стоит в аккузативе; по ряду
функциональных свойств подлежащее при непереходном глаголе и подлежащее
при переходном глаголе противопоставлены прямому дополнению
(синтаксическая аккузативность), а по ряду свойств все три названных
актанта одинаковы (синтаксическая
нейтральность).
Глагольная морфология богаче именной. Глагол
имеет категории времени-вида (модальности),
основные из которых - перфектив/имперфектив для одних языков, прошедшее/непрошедшее время для других; способа
действия; залога (пассив, безличный пассив,
каузатив и др.), версии, числа, наклонения. В глагольном комплексе (глагол с
относящимися к нему служебными элементами) могут быть инкорпорированы имена со значением прямого
объекта, инструмента, локатива (обычно в виде префиксов). Наиболее
продуктивна инкорпорация прямого объекта. Большинство языков имеет
категории модальности, способа действия (репетитив, т. е.
повторяющееся действие, дистрибутив, итератив и др.), времени-вида,
выражающиеся аффиксами или частицами-проклитиками. Довольно чётко
противопоставлены императив (адресованный исполнителю во 2‑м лице) и оптатив (адресованный исполнителям во
2‑м и 3‑м лице). Возвратное и взаимное значения выражаются
суффиксально, пассив и существующий в некоторых языках безличный
залог - обычно с помощью одного суффикса. Распространена модель,
подобная пассиву, но не имеющая соответствия в активе (депонентный
пассив). Глагольные конструкции легко номинализуются. Различаются
активные (дуративные) и перфективные причастия.
Существуют глаголы бытия, развившиеся из глаголов со значением ‘стоять’
и ‘сидеть’; глаголы со значением ‘иметь’ представляют собой
новообразования. Посессивная конструкция строится на основе бытийных
глаголов и локативных моделей.
Основные средства словообразования - редупликация, словосложение
(в т. ч. лексикализация инкорпоративных
комплексов), аффиксация, которая носит
преимущественно агглютинативный характер.
В ряде Ю.‑а. я. (например, в уичоль) возможны цепочки до 15 аффиксов при
глаголе. В некоторых языках глагол может инкорпорировать служебный
элемент с функцией подчинительного союза («где», «когда»). Большую роль как в
морфологии, так и в синтаксисе играет развитая
система пре- и особенно постпозитивных служебных элементов.
Преобладающие порядки слов SVO и VSO. Для
праязыка реконструируется порядок SVO, он наиболее устойчив в подсемьях
нумической, хопи и тюбатюлабаль; в ацтекской, пимической и таракаитской
наблюдается тенденция к постановке глагола на первое место. Обычно все
определения, включая числительные, предшествуют определяемому. Типично
согласование определения с определяемым в
числе. При построении сложного предложения выбор
соединительного союза и/или формы глагола зависимого предложения в ряде
языков зависит от кореферентности/некореферентности подлежащих
соединяемых предложений, т. е. имеется грамматическая категория кореферентности (англ.
switch-reference). Широко распространены
нефинитные обороты в функции придаточных.
В лексике много испанских и английских заимствований. Ряд слов из Ю.‑а. я. вошёл в
европейские языки (например, из ацтекского - койот, томат, шоколад).
Языки бесписьменные, кроме ацтекского
языка.
Первые описания Ю.‑а. я. относятся к концу 16 - началу 17 вв.:
первоначально языка ацтеков, с 17-18 вв. и других языков. Отдельные
ветви Ю.‑а. я. были описаны в трудах американистов 19 в. (И. К. Бушман и
другие). В 20 в. (Сепир, Уорф, Крёбер) рассматриваются вопросы
внутренней классификации Ю.‑а. я. и их связи с другими индейскими
языками. Многие Ю.‑а. я. становятся объектом внимания типологов и
синтаксистов (описан синтаксис предложения в чемехуэви, уичоль,
луисеньо, кавилья и др.).
Sapir E., Southern Paiute and Nahuatl.
A Study in Uto-Aztekan, «Journal de la Société
des Américanistes de Paris», 1913-18, v. 10-11;
Voegelin C. F., Voegelin F. M.,
Hale K., Typological and comparative grammar of Uto-Aztecan,
v. 1 (Phonology), Balt., 1962;
Lamb S., The classification of the Uto-Aztecan
languages..., «Studies in Californian linguistics», 1964, v. 34;
Miller W., Uto-Aztecan cognate sets, Berk. - Los
Ang., 1967;
Shafer R., A bibliography of Uto-Aztecan with a
note on bibliography, {IJAL};
Las lenguas de México, v. 1, Méx., 1975;
Andrews I. R., Introduction to classical Nahuatl,
Austin, 1975;
Langacker R., An overview of Uto-Aztecan grammar,
Dallas, 1977;
Studies in Uto-Aztecan grammar, v. 1-2, Dallas,
1977-79;
Steele S., Uto-Aztecan: an assessment for
historical and comparative linguistics, в кн.: The languages of native America: historical and comparative
assessment, ed. by L. Campbell, M. Mithun, Austin, 1979,
р. 444-544;
Press M., Chemehuevi: a grammar and lexicon,
Berk. - [a. o.], 1979;
Shaul D., Topics in Nevome syntax, Berk. -
[a. o.]. 1986.
Bright W., A luiseño dictionary, Berk. - Los
Ang., 1968;
Saxton D. [a. o.], Dictionary Papago/Pima -
English..., 2 ed., Tucson, 1983.
М. С. Полинская.
И́мя -
слов, называющее, именующее вещь или человека. Отличительные черты
имени как типа слов связаны также с особенностями процесса именования
(см. Номинация), приводящего к
имени, и с ролью имени в предложении.
Морфологические отличия имени от слов других
классов не универсальны и не поддаются обобщению, они могут вообще
отсутствовать. В языках с развитой морфологией имя отличается
формами склонения, тогда как глагол имеет формы спряжения, прилагательное - формы согласования и степеней сравнения и т. д. Однако то, что в индоевропейских языках естественно
воспринимается как объект и выражается
именем, может в некоторых индейских языках
выражаться как процесс, в формах 3‑го лица
глагола; например, в языке хупа ‘он спускается’ - название дождя (имя
объекта «дождь»), в языке тюбатюлабаль различаются имена «дом» и «дом
в прошлом» (то, что было домом и перестало им быть), т. е. имя обладает
времени, и т. п.; понятие «дождь» в русском языке выражается обычно именем, которое по
функции может быть предикатом или
предложением («Дождь, надо взять зонтик»), а, например, в английском и французском
языках обычно не получает именной формы выражения, ср. It is raining, Il pleut и
т. п.
По этой причине в различных концепциях языка, выработанных в рамках
неопозитивизма, в лингвистической
философии и др. (см. Философские
проблемы языкознания), неправомерно отрицалось объективное,
внеязыковое основание различения «имён» и «предикатов» («признаков»,
«отношений»). Так, Э. Бенвенист считал, что различие «процесса» и
«объекта» («вещи») не может иметь в лингвистике
единого критерия, ни даже ясного смысла, являясь всего лишь результатом
проекции на природу классификации слов, присущей индоевропейским
языкам (если «лошадь» - это вещь, а «бежать» - это процесс, то лишь
потому, что первое обозначается именем, а второе глаголом); У. О. Куайн
утверждал, что всякая теория может признавать в качестве объектов лишь
то, что обозначается «связанными переменными» в её формальных
предложениях.
Существуют, однако, объективные основания, как внеязыковые, так и
внутриязыковые, для отличения имён от слов других типов. Внеязыковым
основанием служит то, что имя обозначает вещь, тогда как глагол, вообще
предикат - признак или отношение; различие же этих внеязыковых сущностей
объективно и не зависит от языка. Внутриязыковым основанием
является то, что только имя стоит в таком отношении к внеязыковому
объекту, которое является отношением именования. Глаголы и вообще
предикатные слова «выражают» отношения между предметами
действительности, не именуя этих отношений, т. е. своих объектов
обозначения. Союзы «выражают» логические связи
между элементами мысли, не обозначая никаких внеязыковых объектов; междометия «выражают» эмоции, также не именуя их.
Особое положение занимают «имена признаков» - прилагательные (также могущие служить предикатными
словами) и наречия, отношения тех и других к
внеязыковым объектам подобны отношениям имени к вещи, но объекты здесь
не являются вещами. Таким образом, с внутриязыковой стороны
обоснование определения имени сводится к проблеме именования и в
конечном счёте к объективному внеязыковому различию вещей, свойств,
отношений.
В предложении имя занимает место актанта (терма) в составе предиката, в качестве субъекта и объекта, а также
различных дополнений.
При формализации аналогом имени выступает свободная или связанная
переменная, а также (в случае собственного имени) постоянная
(константа). Слова других типов не формализуются этим способом
(аналогом глагола выступает предикат, аналогами предлога и союза -
логические связки). Семантико-синтаксический критерий имени и его формализация
являются универсальными, не зависят от типа и строя языка.
В развитых языках, как естественных, так и искусственных, путём
особой трансформации, так называемой
номинализации, в имя может быть превращено любое выражение, например в
русском языке: глагол «бежать» > ‘бег’; предикатив «В комнате
холодно» > ‘В комнате холод’; целое предложение «Я опаздываю» >
‘Тот факт, что я опаздываю...’. В этом смысле предложение иногда
рассматривается как «имя факта или события». Путём трансформаций
могут возникать имена 2‑го, 3‑го, 4‑го и т. д. порядка. Например, рус.
«здоровый»1 > ‘здоровье’ 2 >
‘оздоравливать’ 3 > ‘оздоравливаемый’ 4
> ‘оздоравливаемость’ 5, где ‘оздоравливаемость’
может рассматриваться как имя 5‑го порядка - результат пятикратной
трансформации. Имена, не являющиеся результатом трансформаций,
именуют вещи прямо и непосредственно, являются первичными, или
базовыми, именами. Первичная номинация производится обычно по наиболее
характерному признаку, который и становится основанием для создания
нового имени. Таким образом, номинация закономерна, но выбор признака
случаен, чем и объясняется различие имён одних и тех же объектов в
разных языках. Тем не менее, поскольку положенный в основу имени признак
сам имел уже языковое выражение, имя всегда включается в
лексико-семантическую систему, получая свое место в группе
взаимосвязанных имён, противопоставленных другим группам (см. Оппозиции языковые, Поле). Так, древнегреческое название рынка ἀγορά связано с глаголом ἀγείρω ‘собирать’ (место, где собирается народ);
рус. «рынок» - заимствование из германских языков rinc - ‘круг’, ‘круглая
площадь’); германские - нем. Markt и англ. market - происходят от лат.
mercari ‘покупать’ и т. д. В силу устойчивости
оппозиций, полей и лексико-семантической системы в целом она, и главным
образом имена, являются фактом духовной культуры народа (этноса),
образуя устойчивый реляционный каркас этой культуры - имена родства,
власти, права, экономических отношений, человека, животных и т. д.,
отражают глубокие традиции культуры, вскрывающиеся при
исторической реконструкции (М. М. Покровский, Бенвенист,
Т. В. Гамкрелидзе, Вяч. Вс. Иванов и другие). Характерная особенность
первичных имён - быстрая утрата связи с признаком; как правило, они в
каждую данную эпоху (т. е. в синхронии языка) воспринимаются как именно
первичные, непроизводные. Так, имя «рука» обычно не является
производным от признаков «брать», «хватать», «нос» - от «нюхать»,
«обонять» и т. п.
Внутренняя структура имени, в особенности непроизводного,
достаточно полно характеризуется схемой так называемого
семантического треугольника (см. Семантика): имя (1) обозначает, именует вещь (2) и
выражает понятие о вещи (3). В истории философии языка и собственно
языкознания отношение «именовать» понималось неоднозначно - то как
связывающее имя и вещь («имя именует вещь»), то как связывающее
имя и понятие («имя именует понятие»).
В первой европейской философии языка, у Платона, в его диалоге
«Кратил», излагается второе понимание: имя именует идею, понятие
(«эйдос») и лишь вследствие этого способно именовать «соименную» с ним
вещь. Этот взгляд, в общем, преобладал в средневековой схоластике, в
её течениях «реализма» и «концептуализма» (но не в «номинализме», в
котором общие имена признавались лишь созданиями разума). Вместе с
тем в схоластике было выработано тонкое понимание различий «именования»,
выразившееся в тезисе Nominantur singularia, sed
universalia significantur («Именуется единичное, а общее
означивается»).
Постепенно, особенно советскими исследователями, была обнаружена
недостаточность такого, в целом признаваемого правильным,
понимания именования: было предложено из совокупности всех объективно
различимых признаков вещи выделять меньшую совокупность -
непосредственно предмет именования, денотат. В логике до некоторой степени параллельно
этому было введено понятие «экстенсионал» имени, соответствующее
классу предметов, непосредственно именуемых данным именем.
Аналогичный процесс расщепления пережило понятие «понятие о вещи», в
котором в логике стали выделять непосредственно структурированную
языком часть - «интенсионал», а в языкознании - сигнификат. В лингвистике прообразом сигнификата и
интенсионала ещё ранее послужило понятие «значимость» (отличное от
«значения»), введённое Ф. де Соссюром (1916). К. И. Льюис в работе «Виды
значения» (1943) ввёл 4 компонента в семантике имени (одновременно они
же - процессы): сигнификацию (signification) -
совокупность признаков, служащих мыслимым предметом обозначения;
объём, или «охват» (comprehension), - все
мыслимые предметы, соответствующие такой сигнификации (в т. ч. и не
существующие реально); денотацию, или экстенсию (denotation, or extension), - предметы, существующие
реально; коннотацию, или интенсию (интенсионал) (connotation, or intension), - мыслимый предмет
обозначения, соответствующий такому денотату, или экстенсии. Таким
образом, интенсия, интенсионал так относится к экстенсии, денотату, как
сигнификация относится к охвату, или объёму. На этой основе Льюисом
впервые было дано строгое определение интенсионала (см. Понятие).
По мере расширения семантических исследований в ряде теорий (логиков
Г. Фреге, А. Чёрча, лингвистов генеративного подхода) предложение стало
трактоваться как разновидность имени со своим денотатом, или
экстенсионалом, или референцией, в
различных теориях понимаемыми различно, и, с другой стороны,
смыслом, интенсионалом. Например, по Фреге, денотатом предложения
является «истина» или «ложь». Специфика имени стала теряться,
растворяясь в семантике предложения.
Однако в ряде работ была показана невозможность отождествления
одноимённых элементов в семантике имени с таковыми в предложении.
В англо-американской философии языка, как и в советском языкознании, были подвергнуты критике
генеративные теории и показана специфика «семантики словаря
(лексикона)» и соответственно имени, в отличие от «семантики
синтаксиса» (Р. Монтегю, Б. Холл Парти и другие). В этой связи на первый
план выходит новая проблематика, связанная с понятием интенсионала и так
называемых интенсиональных языков (к последним относится, в
частности, язык художественной
литературы).
Размышления об имени во все времена служили предметом, а иногда и
основанием философских теорий (например, у Б. Спинозы, Дж. Локка,
Э. Гуссерля, А. Ф. Лосева и других).
Классификации имён, в соответствии со схемой семантического
строения (семантическим треугольником), могут проводиться по трём
различным основаниям: 1) по форме слова, или морфологические; 2) по типу значения в
синтаксической конструкции, или семантико-синтаксические; 3) по типу значения в
пропозиции, или логико-лингвистические. В значительной части
все классификации соотносятся и пересекаются.
Морфологические классификации описывают разряды имён, существующие в
данном отдельном языке; они опираются на морфологические показатели -
главным образом аффиксы и строение
основ (аблаут, апофонию); в них
выделяются такие рубрики, как «имена деятеля», «имена действия», «имена
качества» (например, рус. «краснота», но не «красный»), «имена
отчуждаемой и неотчуждаемой принадлежности». Эти рубрики наделены в то
же время ясным семантическим признаком (выраженным в их названии).
Далее, могут выделяться такие рубрики, как роды
индоевропейских языков (мужской, женский, средний), где семантическое
основание выражено гораздо слабее. Наконец, могут выделяться такие
морфологические классы, как деклинационные разряды (типы склонения)
имён, в которых связь с семантикой в данном состоянии языка отсутствует,
но в далеком прошлом, возможно, существовала. Эти классификации имеют
важное значение для флективных языков, в
особенности для индоевропейских, на них основаны глубинные
исторические реконструкции грамматики
(А. Мейе, Е. Курилович, Бенвенист и другие).
В языках другого типа, например в банту
языках, выделяется около 20 морфологических именных классов, которые служат также целям
согласования слов в предложении. В языках так называемого активного строя, к которым относятся, в частности,
многие языки американских индейцев, имена разбиваются на 2 класса -
«активный» (откуда и название всей группы языков) и «неактивный»; к
активному относятся имена людей, животных, деревьев и растений (т. е.
здесь явно доминируют признаки «живой», «одушевлённый»), к неактивному -
имена всех прочих предметов и явлений.
С исторической, эволюционной точки зрения можно предположить такое
развитие именных классификаций этого типа: от активных/неактивных
классов к классам типа банту, от них к родам индоевропейских языков и
к суффиксальным классам типа «имя деятеля», «имя действия».
Семантико-синтаксические классификации носят более общий,
типологический характер, они основаны на роли имени в предложении,
формально - на его месте как актанта в предикате. Поскольку такие
различия далеко не всегда выражаются морфологически, то их описание и
классификации более гипотетичны, чем морфологические классификации; в
значительной степени они зависят от избранного метода описания. Однако в
большинстве описаний (и, следовательно, достаточно объективно)
выделяются имена денотативного характера, тяготеющие к непосредственному
обозначению вещей и занимающие в предложении (при прочих равных
условиях) позицию субъекта, и имена сигнификативного характера,
тяготеющие к обозначению, сигнификации понятий и занимающие в
предложении позицию предиката (включая «запредикатную позицию» -
например, рус. «принимать участие»). Формулировки закономерностей и
рубрик в этих классификациях носят статистический (т. е. не жёстко
определённый) характер (Покровский, А. А. Уфимцева, Ю. Н. Караулов,
Ю. С. Степанов). Эти классификации пересекаются с морфологическими,
поскольку в языках некоторых типов (например, в так называемых эргативных) различие актантов связано с различным
падежным оформлением имён (эргативный падеж
противопоставляется абсолютному и др.).
Логико-лингвистические, универсальные
классификации, полностью отвлекаясь от морфологического типа имени,
соотносят его с логическим строением пропозиции,
в основе чего лежит в конечном счёте отношение имени к вещи в составе высказывания - референция. Выделяются
(Б. Рассел, Н. Д. Арутюнова, Е. В. Падучева) такие рубрики, как
референтные имена и нереферентные имена; индивидные, общие, метаимена;
имена в прямых и в косвенных контекстах; подлинные имена и квазиимена -
дескрипции, и др.
Лосев А. Ф., Философия имени, М., 1927;
Леви-Брюль Л., Выражение принадлежности в меланезийских
языках, в кн.: Эргативная конструкция предложения, сост. Е. А. Бокарёв,
М., 1950;
Покровский М. М., Избранные работы по языкознанию, М.,
1959;
Уемов А. И., Вещи, свойства и отношения, М., 1963;
Ельмслев Л., О категориях личности/неличности и
одушевлённости/неодушевлённости, пер. с франц., в кн.: Принципы
типологического анализа языков различного строя, сост. О. Г. Ревзина,
М., 1972;
Уфимцева А. А., Типы словесных знаков, М., 1974;
Никитин М. В., Лексическое значение в слове и
словосочетании, Владимир, 1974;
Арутюнова Н. Д., Логические теории значения, в кн.:
Принципы и методы семантических исследований, М., 1976;
Караулов Ю. Н., Общая и русская идеография, М., 1976;
Гак В. Г., Сравнительная типология французского и русского
языков, Л., 1977;
Климов Г. А., Типология языков активного строя, М.,
1977;
Серебренников Б. А., Номинация и проблема выбора, в кн.:
Языковая номинация. Общие вопросы, М., 1977;
Языковая номинация. Виды наименований, М., 1977;
История лингвистических учений. Древний мир, Л., 1980;
Степанов Ю. С., Имена. Предикаты. Предложения, М.,
1981;
Новое в зарубежной лингвистике, в. XIII. Логика и лингвистика.
(Проблемы референции), сост. Н. Д. Арутюнова, М., 1982;
Льюис К. И., Виды значения, пер. с англ., в кн.: Семиотика,
сост. Ю. С. Степанов, М., 1983;
Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В., Индоевропейский
язык и индоевропейцы, т. 2, Тб., 1984;
Royen G., Die nominalen Klassifikations-Systeme
in den Sprachen der Erde, Mödling bei Wien, 1929 («Anthropos.
Linguistische Bibliothek»);
Kuryłowicz J., The inflectional categories of
Indo-European, Hdlb., 1964;
Benveniste E., Le vocabulaire des institutions
indo-européennes, t. 1-2, P., 1969;
Russell B., An inquiry into meaning and truth,
L., 1980.
Ю. С. Степанов.